"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

конюх. — Духи — баловство ученическое: плошки, потёмки, ставки эти. А тут дело сурьёзное. Покойный эконом это. — И по тому, как разом замолчали, стало ясно: эта версия ляжет в историю. — Который при граде был. Скарбов эконом. Он завсегда, говорят, перед худой зимой голос подаёт. Слово у него было веское — вот и ходит, слово своё ищет.

— А трое-то давешние! — ахнула тётка, всплеснув свободной рукой. — Старуха, которую никто не знает! Малый, которого никто не помнит! Гостья — и та не въезжала! Его люди и были. Обошёл дом с присными — а ночью голос подал.

— То-то я гляжу, — подтвердил конюх. — Я ж того малого сам запрягал. Руки холодные, слова не сказал. И тачку катил — не скрипнула ни разу. Живые так не катают.

— Гостья была родня смотрительницы, — оскорбился Торп, стоявший тут же. — Столичная. Я вам говорю. Не путайте живых людей с покойниками.

— Так может, она с обеих сторон родня, — рассудила тётка, и на этом сошлись.

Айра шла через двор своей пресной походкой и слушала, как академия за одно утро строит себе объяснение, — дружно, артельно, каждый со своим инструментом. Трое неучтённых на глазах переходили из происшествия в свиту, тачка с навозом — в предание. К обеду у покойного эконома появятся приметы, к ужину — свидетели. Через неделю окажется, что слышали его все, а кто не слышал, тот просто спал без задних ног, о чём теперь жалеет.

Ни одного попадания — кроме, что обидно, числа певцов. Причём оба певца, если верить прачечной, — я: спелась, выходит, сама с собой. А в сумме почти правда: ходит по дому голос и ищет. И хороша же я: развела в академии население — двор его уже и похоронил. И руки у меня, оказывается, холодные. Запомним.

Ничего смешного в этом, если по чести, не было. Пение шло снизу — ниже третьего яруса, из-за арки, из-за защиты, из глухого свода. Слышали его наверху, в жилых стенах. Между тем и другим лежала труба, о которой во всей академии знали два человека, и оба помалкивали. Всё сходилось, и от этого «сходилось» по спине тянуло знакомым холодом: труба не разбирала, что по ней поднимать. Сегодня — песню. Голоса тех, кто полезет по ней с грузом, — тоже.

Выход у них теперь был. Выход был судоходен. И выход был труба.

У доски объявлений её нагнал Верен — дощечка на изготовку, два грифеля, и по походке было слышно: у человека с утра есть факт.

— Я обязан доложить, — начал он без предисловий. — На втором ярусе, у косой дверцы, что в боковом ходе, пыль лежит не по-вчерашнему. Смещена. Полосой, широко. Вчера я проходил там после четвёртого колокола — было иначе.

— Внеси.

— Уже. — Верен, однако, не уходил. Постоял, поправил очки и добавил — тише и твёрже: — Про статуи я тогда утверждать не мог. Это... неприятное состояние, я не хотел бы его повторять. Про пыль — могу. Пыль я утверждаю.

— Утверждай, — согласилась Айра. — Пыль надёжная. Не подведёт.

Верен кивнул с достоинством: мир у него вернулся в рабочее состояние. И отбыл в сторону Архива. Айра поглядела ему вслед. Полосой, широко. Рукавом то есть. Три года улицы, сотня замков — а мести за собой её заново выучил человек с дощечкой. Пыль в этих стенах, оказывается, числилась поимённо.

Ректора она встретила на середине двора. Он шёл своим обходом, при полном дневном виде, с бумагами под локтем, и поравнялся с ней настолько, насколько первое лицо академии равняется с любой из служб.

— Смотрительница.

— Господин ректор.

— Как прошла ночная проверка?

— Установленным порядком. Замечаний два: одно устранено на месте, одно принято к сведению.

— Продолжайте, — произнёс он, и никто во всём дворе, включая её саму, не взялся бы определить по этому слову, что именно предлагалось продолжать и по какой части.

Он двинулся дальше, к складам. Она — к галерее. Двор между ними жил как жил: гремел вёдрами, воевал с колесом, приискивал пару кому-то следующему — осень требовала топлива. А на двух самых казённых людей академии не смотрел вовсе. Смотреть там было не на что. Служба встретилась со службой, обменялась словами по форме и разошлась по делам.

А у среднего окна галереи, там, откуда двор слышен весь — от колодца до ворот, — стоял гость.

Он не спрашивал ни о чём. Он не смотрел ни на кого. Он стоял вполоборота к свету, чуть склонив голову, с вежливо-отсутствующим лицом человека, который слушает не собеседника, а что-то за стеной. Двор под ним гомонил, пересказывал, строил своего покойного эконома. А он слушал этот гомон, как слушают воду: не слова, а то, что вода несёт.

Айра прошла под галереей самым неприметным своим шагом, не подняв головы, и считать не стала ничего — ни шагов, ни окон, ни дней.

Дом с голосом. Гость с ушами. Труба общая. Славно заживём.

Глава 16. Пройдите собой

Глава 16. Пройдите собой

Ночь прошла тихо: не пел никто. Двор наутро был этим почти разочарован.

Айра выспалась — из чистого упрямства: раз уж дом решил жить интересно, пусть хотя бы кто-то в нём высыпается. Кровать по-прежнему была велика, тишина по-прежнему подозрительна. Но к простору она понемногу приноровилась: лежать посередине оказалось делом наживным, как всякое барство.

А с утра она взяла ящик свечей и понесла его через двор.

Ящик был законный, со склада, по сезону: темнеет рано, галереям положен свет, кто-то должен донести. Несла его, правда, не дворня, а смотрительница. И не потому, что некому: долг перед деканом следовало отработать, а спорить с Виерной Айра предпочитала делом и заочно.

Наука была простая, из первых рук: походку меняет вес. Не хочешь идти смотрительницей — займи руки, сгрузи в них тяжесть, и пойдёшь, как ходят люди, которых не замечают. Ящик оттягивал ладони, пах воском и стружкой, углы въедались в пальцы — всё честно, всё по делу. Шагов через двадцать походка и вправду поменялась: шла женщина с ящиком, обыкновенная, усталая, без должности.

Её узнали трижды.

Узнавали, как выяснилось, не походку. Узнавали всю конструкцию целиком, и ящик её не портил — ящик её украшал: вон, глядите, сама несёт, не гнушается. Скотник у поленницы просиял ей навстречу,