Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

пыль. Исполинские сибирские лиственницы, облепленные толстым, непробиваемым панцирем слежавшегося снега, стояли вдоль Тракта, как высеченные из серого камня истуканы. Тайга была мертва и безмолвна.

«Урал-Молот» шел ровно. Двадцатитонная бронированная туша упрямо карабкалась по гигантским гранитным ступеням предгорий. Пятилитровый дизельный блок Савельева уверенно перемалывал каждый затяжной подъем. На чистой эфирной солярке, залитой в Ангарском Посаде, мотор не задыхался в разреженном горном воздухе. Из вертикальной выхлопной трубы, выведенной за кабиной, в свинцовое небо лупил плотный, пульсирующий столб сизого дыма. На лютом морозе этот раскаленный выхлоп мгновенно кристаллизовался, оседая на медной крыше грузовика мелкой ледяной крошкой.

Вольфрамовые шипы, намертво впрессованные в грубый протектор шести огромных колес, с хищным, железобетонным хрустом въедались в синий лед горных серпантинов. Из-под медных подкрылков веером летела крошка, барабаня по днищу.

Святогор правил одной рукой. Имперский гидроусилитель работал безупречно, издавая лишь тихое, шелковистое шипение перепускаемого масла. Этот механизм позволял Ловчему плавно, без рывков заводить двадцатитонный трехосник в самые глухие, слепые повороты над бездонными скальными обрывами. В кабине пахло разогретым металлом печки, соляркой и сухой овчиной.

За окнами, покрытыми по краям толстым слоем инея, тянулся мир дикого, первобытного выживания. Редкие путевые выселки в этих краях не знали ни атомных реакторов, ни централизованного парового отопления, ни подземных продовольственных складов Прежней Империи.

— Глухие места, барин, — прохрипел Никифор, не отрывая взгляда от нависающих скальных круч.

Старик сидел на пассажирском кресле справа, бережно придерживая стянутые лучинными шинами ребра. Смоляной компресс Радки делал свое дело — острая боль ушла, сменившись тупым, горячим зудом срастающейся кости.

— Народ тут суровый, дикий, — продолжал механик, протирая засаленной ветошью запотевшее боковое стекло. — Они к чужакам с опаской относятся. Если у тебя солярка в баках плещется да хлеб в сундуке есть — ты для них богач. А к богатым на Тракте уважения нет. Есть только жадность и животный страх. — Нам с ними не брататься, дед, — Святогор выжал тяжелую педаль сцепления и переключил передачу. Коробка отозвалась гулким, металлическим лязгом, шестерни вошли в зацепление. — По лоции из Депо, за следующим поворотом должен быть выселок «Кривой Излог». Узнаем у местных про заносы на перевале, сбросим им немного соли за информацию и пойдем дальше. Остановки не будет.

«Урал» выкатился из-за массивного гранитного утеса на узкий скальный карниз.

Впереди, зажатый между двумя ледяными кручами, висел над пропастью «Кривой Излог». Вид у поселения был мрачный, ощетинившийся. Из-за глубоких снежных переметов и постоянного риска схода лавин весь выселок был выстроен на трехметровых лиственничных сваях, вбитых прямо в мертвую породу и намертво стянутых ржавыми железными скобами. Поселок словно парил над заснеженным ущельем, опираясь на деревянные ходули.

Избы из потемневшего, пропитанного дегтем бруса жались друг к другу, словно стадо замерзающих овец. Окна были крошечными, затянутыми мутным бычьим пузырем и забранными стальными решетками. Вместо забора выселок опоясывало двойное кольцо колючей проволоки и врытые под острым углом рельсы-швеллеры — примитивная, но надежная защита от таранных ударов тяжелых суррогатов.

По всему периметру частокола на ветру болтались диковинные, суеверные обереги: выбеленные морозом лосиные черепа с вплетенными в рога стальными стружками, кованые железные кресты и сухие пучки багульника. Местные дикари, отрезанные от науки и знаний Прежней Империи, свято верили, что старая кость и ржавчина отпугивают Навь лучше любого электрического разрядника.

Из кривых чугунных труб над крышами валил густой, тяжелый дым — топили тигельным дегтем, сырым подлеском и вываренным конским жиром. Запах стоял удушливый, въедливый, он проникал даже сквозь фильтры кабины.

Святогор плавно нажал на тормоз. Пневматика стравила воздух с громким шипением: пш-ш-ш. Грузовик замер в пятидесяти шагах от ворот.

Ворота представляли собой грубо сбитый из толстых плах щит, подвешенный на стальном тросе через блок. На вышке, сколоченной из горбыля, замер сторож. Он был закутан в три тулупа и волчью доху, превратившись в бесформенный меховой ком. В руках сторож сжимал тяжелое фитильное ружье с раструбом на конце.

Увидев приближающийся бронеход, сторож засуетился и ударил обухом топора в подвешенный на вышке лемех от плуга. ДОН-Н-Н! ДОН-Н-Н! Глухой, дребезжащий звон разнесся по ущелью, многократно отражаясь от скал и спугивая с сосен черных воронов.

— Кто такие?! — заорал сторож, наводя черное жерло ружья прямо на лобовое стекло кабины. Голос у него был сорван морозом и крепким табаком. — Проезжайте мимо, чужаки! На выселке чума и Стынь! Нечего вам тут вынюхивать! Идите своей дорогой! — Ловчие! — Святогор опустил боковое стекло. Ледяной ветер мгновенно обжег лицо, выстужая тепло кабины. — Идем по Тракту на Саянский Перевал! Нужны свежие сведения о заносах на серпантине! За информацию платим чистой солью и керосином!

При слове «соль» сторож опустил ствол. Чистая соль без примеси болотной глины в таежных выселках ценилась дороже свинца и золотого хабара — без нее невозможно было заготовить мясо на долгую зиму.

Но ответить сторож не успел. За частоколом, во внутреннем дворе поселка, раздался дикий, ожесточенный гвалт. Это не был рык нападающих тварей Нави. Это были человеческие голоса — злобные, напуганные, сорванные на визг.

— Выволакивай её! Выволакивай проклятую! — орал чей-то гнусавый, властный бас, перекрывая скрип шагов по снегу. — Из-за неё у нас на прошлой неделе смола в тиглях замерзла! Из-за неё Мора по ущелью ползает! — Смилуйтесь, дядьки! Смилуйтесь, я же ни в чем не виновата! — ответил тонкий, отчаянный детский плач. Крик тут же захлебнулся от глухого, тяжелого удара.

Святогор нахмурился, его рука инстинктивно легла на рукоять плазменного меча. Дед Никифор напрягся, подавшись вперед к лобовому стеклу.

Тяжелый стальной трос на вышке заскрипел. Ворота «Кривого Излога» медленно приподнялись на сажень от земли. Из образовавшегося проема на раскатанный, грязный снег Тракта вывалилась озлобленная толпа. Они выскочили из-под ворот, как свора ошалевших от страха и голода псов.

Впереди шел местный староста — коренастый, плечистый мужик с красным, обветренным лицом и заплывшими жиром глазами. На нем была засаленная лисья душегрейка и меховая шапка. В руке он сжимал тяжелый деревянный пест, густо утыканный тупыми коваными гвоздями.

За старостой суетились полдюжины общинников в рваных тулупах. Они были вооружены рогатинами, тяжелыми железными пешнями и вилами. Лица у всех были перемазаны тигельной сажей, а в глазах горел дикий, суеверный, животный страх. Тот самый страх невежества, который делает людей опаснее и безжалостнее любых суррогатов Нави.

В центре этой озлобленной кучи мужики силой тащили на мороз маленькую девчонку.

Ей было от силы лет двенадцать — ровесница Тимки.