Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

На ней не было даже куртки: только рваная суконная рубашонка с чужого плеча да старый, протертый до дыр платок, из-под которого выбивались спутанные, испачканные сажей русые волосы. Ноги девочки вместо сапог были обмотаны грубой мешковиной, стянутой ржавой проволокой. На сорокаградусном морозе это была верная, мучительная смерть.

— Пошла! Пошла, сучья дочь! — орал староста. Он с размаху ткнул девчонку деревянным пестом в спину.

Девочка не удержалась на скользком снегу и рухнула на колени прямо перед медным подкрылком «Урала-Молота». Из ее рассеченной брови текла узкая струйка алой крови. На лютом морозе кровь тут же замерзала на впалой щеке, превращаясь в ледяной рубин. Из тонких, посиневших от Стыни губ вырывался судорожный, задыхающийся плач.

Следом за ней из-под ворот один из мужиков с силой вышвырнул в снег кожаный мешок. Мешок лопнул. По насту рассыпались сухие коренья багульника, пучки сушеной чемерицы, березовые губки и маленькие глиняные пузырьки с жировыми мазями. Озверевший общинник наступил тяжелым валенком на пузырек, с хрустом раздавив его в мелкую крошку. По снегу разлился сильный, чистый запах смолы и можжевельника.

— Пошла прочь из Излога! — ревел староста, размахивая пестом перед лицом съежившегося ребенка. Слюна летела с его губ. — Твой отец-знахарь три недели назад отпоил травами оборотня с Тракта! Сам сдох от Моры, и тебя, паскуду, призывать Навь оставил! Из-за тебя, бесовка, у нас смола в тиглях мерзнет! Из-за твоих кореньев у скотины в хлеву вымя чернеет!

— Дяденьки... Смилуйтесь... — задыхаясь от слез и лютого холода, шептала девочка. Она пыталась скрюченными, посиневшими пальцами собрать из снега хотя бы остатки сухих трав, ползая на коленях. — Я же отца похоронила... Я же вам раны мыла... Дядя Михей, я же твоему сыну ногу от мокричной гнили спасла...

Но мужик с рогатиной, которого она назвала Михеем, лишь отвернулся. Он сплюнул черную от махорки слюну в снег и сильнее сжал черен своего оружия. — Молчи, ведьмина порода! — рявкнул он.

— Гляньте на нее, люди! Гляньте в шаркающие глаза её! — визжал староста, распаляя толпу.

Девочка подняла голову, вытирая кровь со лба тонким, дрожащим кулачком. Святогор, смотревший на нее сквозь лобовое стекло, увидел её лицо. У девочки действительно был разный цвет глаз: правый — светлый, прозрачно-серый, а левый — темно-янтарный, почти карий. Гетерохромия. В темных, необразованных выселках, где каждый незапланированный занос снега или поломка печи считались проклятием Нави, такой редкий природный дар становился смертным приговором.

— Отмеченная Навью! — брызгал слюной староста. — Пошла в Стынь! Пусть тебя Мора жрет! Если до захода солнца у ворот увидим — пешнями заколем! Он высоко замахнулся деревянным пестом с гвоздями, намереваясь со всей дури обрушить его на хрупкие плечи замерзающего ребенка.

Но ударить он не успел.

На верхнем мостике жилого модуля «Урала-Молота» стояла Марья. Девчонка-стрелок смотрела вниз, на этот заснеженный ад, и её тело сковал смертельный, ледяной столбняк. В ушах у Марьи мгновенно зашумела кровь, заглушая и оранье старосты, и свист горного ветра. Перед её глазами вспыхнула картина из прошлого. Марья увидела не эту незнакомую девочку. Марья увидела саму себя.

Она вспомнила, как в былые годы, до встречи со Святогором, точно так же стояла на коленях в снегу у разоренного путевого поста. Маленькая, замерзающая сирота. Вспомнила, как её точно так же гнали избитые, напуганные люди, как у неё отбирали последнюю корку хлеба, как посиневшие от Стыни пальцы переставали чувствовать тепло, а в груди застывал последний, отчаянный плач.

В груди у Марьи что-то оборвалось. Словно ржавая стальная пружина с диким треском распрямилась в ее сердце, навсегда выжигая весь остаток страха, сомнений и жалости к подобной мрази.

— Ах вы... твари... — одними губами прошептала Марья.

Её движение было мгновенным, диким, нечеловечески быстрым. Девчонка не стала спускаться по металлическому трапу. Она перемахнула через бронированный бруствер мостика и с трехметровой высоты прыгнула прямо в снег.

Тяжелые сапоги с глухим стуком ударили в наст. Она приземлилась легко, на согнутые ноги, пружиня, и мгновенно выпросталась, встав живым щитом между падающей девочкой и замахнувшимся старостой.

КЛАЦ-КЛАЦ! Звук взводимой стальной струны тяжелого механического струномета прорезал рев толпы, как удар хлыста.

Марья прижала деревянный приклад к щеке. Она встала грамотно, по-бойцовски, расставив ноги на ширину плеч. Четкое, вороненое сопло направляющей, из которого торчал граненый наконечник тяжелого каленого срезня, застыло ровно в двух сантиметрах от заплывшего жиром левого глаза старосты.

— Шаг сделаешь, гнида, — голосом, от которого даже у деревенских мужиков жилы на шее заледенели, произнесла Марья, — и твоя башка на том дереве висеть будет.

Толпа мгновенно осеклась. Тишина упала на Тракт тяжелым камнем. Староста замер с поднятым пестом, не смея даже сглотнуть слюну. Он видел глаза девчонки-стрелка. В этих серых, сухих глазах не было ни капли девичьей слабости, ни тени колебания. В них горела абсолютная, звенящая, холодная готовность убивать. Одно нажатие на спуск — и стальной болт прошьет его череп насквозь.

— Ты... ты че, девка... — зазаикался староста, медленно, по миллиметру отступая на полшага назад. Пест в его руках задрожал. — Мы свою общинную правду правим! Она ведьма! Она Навь на выселок кличет! — Навь у тебя в башке заместо мозгов, хрящ засаленный, — прошипела Марья, не опуская оружия.

В этот момент бронированная дверь кабины «Урала-Молота» с глухим, тяжелым ударом распахнулась. На заснеженную дорогу ступил Святогор Громов.

Его огромная фигура в тяжелом кожаном тегиляе с кевларовой подкладкой перекрыла свет утреннего солнца. Ловчий шел не спеша. Лицо его было каменно-суровым, лишенным эмоций. Правая рука покоилась на латунной наборной рукояти плазменного кладенца. От этой рукояти уже исходил тихий, гудящий импульс — Святогор закручивал в груди силу Яри, разгоняя кровь до температуры кипения.

Сзади из жилого модуля выскочил Тимка. Мальчишка, увидав на снегу избитую девочку-ровесницу, всплеснул руками и без малейшего страха перед толпой мужиков бросился к ней, закрывая её собой.

— Дядя Святогор! Марья! Она же замерзает! — закричал Тимка, подхватывая девчонку под мышки и пытаясь поднять ее с колен. — У нее же руки совсем синие!

Святогор подошел к падающей девочке. Он опустился на одно колено и заслонил ее своей широкой спиной от толпы общинников. Стянув с правой руки тяжелую верхонку, он приложил голые, горячие от Яри пальцы к шее ребенка. Пульс был частым, нитевидным, но чистым. Никакого запаха озона, никакой Ржавой Пыльцы или гниения Моры. Только лютый мороз, кровоподтек на лбу да