Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

начал бормотать себе под нос. Купец признавал: вещь изумительная, тонкой работы. Но тут же его голос приобрёл жёсткие коммерческие нотки. Провоз двух очевидных беглецов без грамот в трюме — это гарантированная петля на его собственную шею, если сборщики пошлины в Кафе или Синопе решат сунуть нос глубже обычного. Пеньковая верёвка стоит дёшево, а жизнь у него одна. За один-единственный кувшин, пусть и невероятной красоты, он рисковать своей седой головой категорически отказывался.

Я неспешно кивнул, показывая полное понимание правил игры. Запустив обе руки в мешки, я начал выставлять на доски остатки нашего керамического капитала. Глухое постукивание посуды о дерево отмеряло ритм сделки. Рядом с первым кувшином встали еще три таких же пузатых красавца, а следом я выложил пять глубоких, расписных плошек. Выставлял я их бережно, словно это были яйца Фаберже, но при этом аккуратно удерживал в мешке ещё две последние миски (с учётом того, что Лукьян разбил восьмую). Это был мой крошечный, скрытый от чужих глаз резерв на случай непредвиденных обстоятельств.

Хасан выразительно поцокал языком, оценивая выросшую перед ним батарею сокровищ. Он покачал головой из стороны в сторону, театрально вздыхая и закатывая глаза к небу. Начался классический, изнуряющий восточный торг. Купец принялся сбивать цену нашей жизни, приводя десятки аргументов о свирепости стражи, дороговизне места в трюме и непогоде на море. Он откровенно давил, требуя вывернуть карманы подчистую, забрать скрытые резервы, если такие имеются, и то и дело грозил просто крикнуть патрульным, которые быстро решат судьбу двух оборванцев. Напряжение спрессовалось до звона в ушах.

Я посмотрел на Лукьяна. Мой взгляд был лишен всяких эмоций, превратившись в два куска битого льда.

— Переведи ему слово в слово, посадский, — произнёс я негромким, пугающе спокойным тоном. — Скажи этому почтенному господину: если он сейчас кликнет стражу, мы не станем убегать. Но прежде чем нас закуют в колодки, мы успеем во всех подробностях, очень громко и прилюдно рассказать старшему стражи, кто именно только что алчно и с жаром торговался с беглыми невольниками посреди ночи на причале. Уверен, ага в порту вряд ли расценит его предприимчивость как верную службу султану.

Перевод Лукьяна прозвучал хлесткой пощечиной. Хасан всем телом вздрогнул. Его рука рефлекторно, почти судорожно снова дернулась к поясу, нащупывая нож. Старик рассчитывал запугать двух грязных бродяг, но внезапно сам оказался на мушке шантажа. Он вскинул голову, его глаза встретились с моими. Я стоял ровно, не мигая, не отводя взгляда и не выказывая ни капли испуга. В эти секунды купец понял, что перед ним стоит человек, которому абсолютно нечего терять, и угроза поднять шум была совершенно реальной, холодной и просчитанной.

После этого перелома торг закрутился по новой орбите. Еще добрых десять минут взаимного давления, словесного перетягивания каната и уступок по миллиметру. Хасан потел, сыпал проклятиями, заламывал руки, но в итоге уперся в непреклонную калькуляцию. Одиннадцать предметов. Он соглашался спрятать нас в трюме среди тюков с шерстью, если заберет четыре кувшина и семь плошек.

Я не собирался отдавать свой последний козырь, припрятанный на самом дне. Впившись в торговца цепким взглядом, я сухо и категорично отрубил часть сделки. В обмен на проезд мы передаем ему все четыре кувшина и ровно шесть плошек. Ёпта! Десять предметов. Ни черепком больше. Хасан понял, что дальше давить бессмысленно, и если он продолжит упорствовать, сделка сорвется, а роскошный товар уйдет к другому капитану.

Купец шумно выдохнул, демонстрируя крайнюю степень разорения и обиды. Он отрывисто кивнул и приложил ладонь к груди — знак согласия. Сделка была скреплена. Хасан быстро, озираясь по сторонам, проинструктировал нас сдавленным шепотом. Судно отходит послезавтра, с первыми лучами солнца. Мы обязаны явиться сюда в самую глухую темноту, до рассвета, и главное — не притащить за собой на хвосте портовых ищеек или стражу.

Мы медленно, пятясь спиной и не сводя глаз с нового компаньона, отступили в спасительный мрак. Когда мы окончательно скрылись среди нагромождения прибрежных скал, я привалился плечом к камню и закрыл глаза. Между лопаток вдруг прорвалась холодная, липкая испарина. Нервное напряжение отступало, оставляя после себя пустоту и дрожь. Мы только что отдали практически всё своё состояние, выстраданное кровью и мозолями, за жалкое обещание человека, имени которого толком не знали. Оставалось только неистово надеяться, что этот портовый волк знает цену мужскому слову и не продаст нас за пару лишних монет портовой страже на рассвете.

* * *

Двое суток в прибрежных скалах превратились в липкую, тягучую пытку, вымоченную в морской соли и паранойе. Время здесь утратило свои привычные рамки, дробясь не на часы и минуты, а на смену караула у портовой сторожки и периоды отливов. Мы с Лукьяном превратились в двух крабов, забившихся в самую глубокую расщелину. Один спал тревожным, чутким сном, вздрагивая от каждого крика чайки, пока второй, вжавшись в холодный гранит, буравил взглядом тропинку, ведущую из города, и мутный горизонт.

Я пытался использовать это вынужденное безделье с максимальной пользой. Мои многострадальные ступни, истерзанные горным переходом и ледяным ручьем, представляли собой жалкое зрелище. Я сидел на камне, свесив ноги в мелкую заводь, и морщился, пока соленая вода беспощадно вгрызалась в каждый порез, в каждую сбитую мозоль. Боль была такой, что хотелось выть, но я терпел, зная, что это единственный доступный мне антисептик. Этот метод был варварским, но он работал. После солевых ванн я выползал на берег и, вспоминая уроки грека Никоса, растирал между ладонями листья какого-то местного колючего кустарника, пока они не превращались в зеленую кашицу. Эту вонючую, жгучую мазь я втирал в раны, стиснув зубы до скрипа. Альтернативой было нагноение, а в этом веке это означало медленную и мучительную смерть от гангрены.

На рассвете третьего дня, когда небо над морем только начало светлеть, окрашиваясь в цвет разбавленного молока, мы выдвинулись. Сумерки были нашим единственным союзником. Мы двигались вдоль кромки воды, прячась за нагромождениями валунов, и подобрались к причалу, когда порт еще дремал, укутанный влажным туманом. Хасан, к моему несказанному облегчению, оказался человеком слова. Он стоял у борта своего судна, нервно переминаясь с ноги на ногу и бросая тревожные взгляды на темные окна портовой будки. Старик не проронил ни слова, лишь молча указал на зияющий в палубе черный квадрат открытого люка и сделал нетерпеливый жест рукой, который красноречивее любых слов говорил: «Живо, пока тут тихо!».

Я спустился первым. В нос тут же ударил плотный, спертый коктейль запахов, от которого заслезились