Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

Я обмотал один конец вокруг своего левого запястья, затянув узел наглухо. Второй конец так же плотно зафиксировал на руке Лукьяна. Оставил провис — такой, чтобы можно было свободно грести, не задевая друг друга, но при этом чувствовать малейший рывок напарника.

Глава 15

— Всё, толмач, — я посмотрел ему прямо в глаза, положив руку на плечо. — Смерти нет, есть только берег. Ты просто греби за мной. Не думай о глубине, не думай о холоде. Думай о том, как мы по песку пойдем. Понял?

Лукьян не ответил, только крепко стиснул челюсти. Его взгляд остекленел, он превратился в механизм, готовый выполнять команду.

Мы перелезли через низкий борт. Хасан стоял рядом, его лицо не выражало ничего, кроме скучного ожидания. Он не махал нам рукой на прощание. Мы были просто неудачной сделкой, которую он поскорее хотел закрыть.

— Пошли, — шепнул я.

Мы опустились в воду. Это не было похоже на погружение — это был удар. Холодный компресс мгновенно сдавил грудную клетку, выбивая из легких весь воздух. Мышцы живота скрутило в такой болезненный спазм, что я едва не вскрикнул. Вода заполнила уши, нос, обожгла глаза солью.

Я вынырнул, судорожно хватая ртом воздух. Рядом забился Лукьян, его движения были хаотичными, паническими. Веревка на моем запястье натянулась, дергая руку в сторону.

— Греби! — заорал я, отплевываясь от горькой воды. — Лукьян, к берегу! Смотри на полосу! Спокойно! Спокойно… Вдох… Выдох…

Я оттолкнулся от борта судна ногами, чувствуя холодное дерево под подошвами, и сделал первый широкий гребок. Судно Хасана начало удаляться. Его силуэт постепенно таял в ночной дымке, пока не превратился в смутное пятно, а затем и вовсе исчез, оставив нас один на один с бесконечной черной пустыней.

Мир сжался до размеров моего собственного вдоха и выдоха. Плеск волн, тяжесть мокрой одежды, тянущей вниз, и тупая боль в руках. Я греб размеренно, экономя силы. Раз — захват воды, два — толчок. Веревка между нами то натягивалась, когда Лукьян отставал, то провисала. Я чувствовал каждый его рывок, каждое колебание.

— Жив? — крикнул я, не оборачиваясь.

— Жи-и-ив… — донеслось сзади сиплое, захлебывающееся.

Периодически мы переворачивались на спину. Это были минуты благословенного отдыха. Я лежал на воде, глядя на холодные, равнодушные звезды, и чувствовал, как море пытается забрать остатки моего тепла. В такие моменты главное — не закрывать глаза. Стоит только векам дрогнуть — и ты уйдешь на дно, не заметив, как уснул.

Прошел час, а может, целая вечность. Время в воде не течёт — оно растворяется. Пальцы начали деревенеть, я перестал их чувствовать, превратившись в бездушный манекен. Темная полоса впереди росла, обретая очертания скал и песчаных дюн. Шум прибоя, до этого глухой и далекий, теперь гремел как канонада.

В какой-то момент моя правая нога задела что-то твердое. Я сначала не поверил, решив, что это очередная судорога. Но через мгновение колено ударилось о песок.

— Дно! — я рванул веревку на себя. — Лукьян, дно!

Мы встали. Вода была по пояс, она всё еще пыталась утащить нас обратно, толкая в спину холодными ладонями волн. Мы брели, шатаясь и спотыкаясь о подводные камни, пока ноги окончательно не вышли на сухую землю.

Я сделал последний шаг и просто рухнул на мокрый песок. Он был прохладным, колючим, но это была твердь. Лукьян упал рядом. Мы лежали, содрогаясь от крупной, неконтролируемой дрожи, которая колотила наши тела так, что зубы выбивали чечётку.

Я повернул голову к напарнику. Он лежал на боку, свернувшись калачиком, и смотрел на море, которое только что едва не сожрало нас. В его взгляде не было страха — только пустота и бесконечное облегчение.

— Мы пришли, посадский, — прохрипел я, чувствуя, как по щеке катится соленая капля, и это была не морская вода. — Мы в Крыму. Поздравляю с прибытием.

Лукьян лишь что-то невнятно промычал в ответ, не в силах даже улыбнуться. Мы были живы. И это было единственное, что имело значение в эту черную, пахнущую йодом ночь…

* * *

Я лежал на мокром песке, вцепившись пальцами в холодную, липкую крупу, и чувствовал, как земля подо мной медленно покачивается, словно и она решила пуститься в дрейф. Море, эта жадная и соленая бездна, только что выплюнуло нас на берег, но оно не собиралось отпускать так просто. Вода стекала с одежды тяжелыми, ледяными струями, а ночной ветер, пропитанный йодом и злостью, вгрызался в мокрую кожу, как стая голодных псов.

Мое тело колотило. Это была не просто дрожь — это была какая-то дикая, неуправляемая вибрация, идущая из самой глубины костей. Челюсти сводило в судороге, зубы выбивали такую чечетку, что казалось, они вот-вот рассыплются в крошку. Я попытался вдохнуть, но лёгкие, еще не отошедшие от ледяного шока, ответили колючим протестом. В голове пульсировала одна-единственная мысль, сухая и прагматичная: если мы не двинемся в ближайшие десять минут, гипотермия доделает то, что не удалось ни османской галере, ни Мехмеду, ни морской пучине. Мы просто замерзнем здесь, на пороге свободы, превратившись в два ледяных изваяния, припорошенных песком.

— Вставай… — прохрипел я, и мой собственный голос показался мне чужим, словно кто-то тер ржавым напильником по сухому дереву. — Вставай, Лукьян, мать твою за ногу! Сдохнем же…

Лукьян лежал рядом, свернувшись калачиком, и его состояние пугало меня больше, чем собственное онемение. Он даже не пытался сопротивляться холоду. Я заставил себя подняться на четвереньки, а потом и на колено. Каждое движение стоило титанических усилий, будто я был сделан из застывающего бетона. Схватив толмача за ворот мокрой рубахи, я буквально рывком перевернул его на живот. Рубаха на нем висела грязным, холодным пластом. Я содрал ее через голову, не заботясь о том, насколько это больно, и начал растирать его тощую, покрытую гусиной кожей спину куском грубой ткани, которую выудил из своего мешка.

— Ну же, посадский! Работай кровью! — я вкладывал в движения всю оставшуюся ярость. — Не вздумай отключаться, иначе я тебя прямо здесь прикопаю!

Мои ладони горели от трения, а Лукьян начал издавать звуки — тонкий, прерывистый скулёж, переходящий в стук зубов. Звук был таким громким, что, казалось, он разносится по всему пустому пляжу, перекрывая гул прибоя. Я растирал его до тех пор, пока