Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

неё, как за единственный надёжный ориентир. Я цеплялся за неё взглядом, выверяя наш курс до каждого градуса, понимая: пока она перед нами, мы движемся к дому, а не кружим по этой безбрежной серой равнине.

Звезда эта казалась мне единственной стабильной вещью в мире, который рухнул и пересобрался заново. В степи XVII века держатся по чутью и по небу в навигации. Я просто не выпускал её из виду, запоминая, как она лежит относительно моего пути, и всякий раз проверял себя: не сбился ли, не увело ли в сторону. Пока этот холодный свет оставался передо мной, я знал, что я всё ещё Семён, есаул Тихоновского острога, а не просто безымянный раб без роду и племени, потерявшийся в ковыле.

— Гляди, посадский, — шепнул я, не оборачиваясь, хотя знал, что спящий Лукьян вряд ли оценит красоту астрономии. — Она не врёт. Она нас выведет. Только не отрывай от неё глаз. Она как маяк, только без смотрителя.

Каждую ночь мы проходили от десяти до двенадцати вёрст. Это было нашим пределом, нашей физиологической границей, за которой начинался бред и бесконтрольные падения. Лукьян обычно сдавал к третьему часу марша. Сначала его шаги становились неритмичными, шаркающими, словно он волочил за собой невидимые кандалы, которые мы так старательно сбивали в Анатолии. Потом он начинал отставать, превращаясь в смутную, качающуюся тень в паре саженей позади меня.

Я чувствовал, как его усталость передается мне через воздух. Воздух, который становился тяжелее с каждым пройденным шагом. Ноги наливались свинцом, ступни, едва затянувшиеся после морской соли, снова начинали гореть, но я не позволял себе сбавлять темп. В степи остановка — это начало конца. Стоит один раз дать себе слабину, присесть на кочку «всего на пять минут», и ты уже не встанешь до рассвета, а рассвет в Диком Поле для пешего беглеца — штука смертельно опасная.

— Давай, Лукьян, шевели ногами, — бросал я через плечо, стараясь, чтобы мой голос не звучал слишком сочувственно. — Ещё верста — и устроим лежбище (да, я всё равно делал привалы, учитывая полудохлое состояние Лукьяна и его ноги). Не спи на ходу, ёпта, а то суслика раздавишь — обидится.

Лукьян в ответ только хрипел, вытирая пот, который заливал ему глаза даже в ночной прохладе. Мы шли, как заведенные механизмы, в которых давно кончилась смазка, и только упрямство заменяло нам топливо. Десять вёрст — это немного, если ты едешь на добром коне, но это целая жизнь, если ты измеряешь путь собственными мозолями и стуком сердца в ушах.

Кстати, о сусликах…

Вопрос пропитания стоял ребром, и решали мы его без всякого изящества. Степь — это не только трава, это еще и миллионы жирных, наглых сусликов, которые считают себя хозяевами этих земель. Я научился выманивать их из нор с ловкостью заправского фокусника. Тонкая петля из распущенной пряди хасановской верёвки, аккуратно разложенная вокруг входа в нору, и бесконечное терпение — вот и весь секрет нашей «кулинарии». Гордон Рамзи нервно курит в сторонке, так сказать.

Когда очередной грызун, поддавшись любопытству, высовывал свою морду, я резким рывком затягивал петлю. Лукьян поначалу морщился, глядя, как я разделываю этих мелких тварей, но голод — лучший учитель этикета. Мы жарили их на углях, стараясь не разводить большого огня. Мясо у суслика жёсткое, жилистое, пахнущее землей и чем-то мускусным, но для нас это был чистый, концентрированный белок.

Запах паленой шерсти и капающего на угли жира казался нам в те моменты ароматом самого дорогого московского кабака. Мы обгладывали крошечные косточки до блеска, не оставляя ни грамма съедобного. Лукьян довольно урчал, получая свою дозу протеина, а я… хмм… не еда мечты, конечно, но я просто знал, что этот суслик — наш шанс пройти еще десять вёрст на следующую ночь.

Вода была нашей постоянной манией. Мы искали её непрерывно. Чаще всего везло на мелкие балки и низинки, где после редких дождей скапливалась мутная, коричневатая жижа. Жидкость эта была настолько плотной от взвеси глины, что её можно было жевать, а запах отдавал горечью солончака и гнилью. Но мы не привередничали. Сначала давали воде отстояться, потом я осторожно сливал верхний слой, стараясь не взболтать осадок, и процеживал через кусок тряпья. И, безусловно, сырую не пили. Мы разводили костерок, и я доставал нашу последнюю реликвию — ту самую глазурованную миску. В ней мы кипятили эту грязь, превращая её в некое подобие чая без заварки. Отражение звёзд в этой мутной жиже казалось мне насмешкой, но я пил, чувствуя, как горячая влага обжигает гортань.

Я смотрел, как Лукьян жадно глотает воду, и видел, как по его подбородку текут грязные струйки. Блэд. Мы превратились в существ, для которых плошка воды — это повод для молитвы, а отсутствие жажды — высшее благо. Степь проверяла нас на сухость, и мы пока выдерживали этот экзамен, хоть и стоило нам это каждой капли пота.

Справедливости ради, нам иногда попадались чистые родники. Это были моменты истинного счастья. Вода в них была ледяной, такой прозрачной, что казалась невидимой, и мы пили её до ломоты в зубах, наполняя бурдюки впрок, понимая, что следующая «заправка» может быть только через пару дней.

Лукьян худел буквально на глазах, словно степной ветер выдувал из него остатки плоти. Его и без того впалые щёки окончательно провалились, обозначив острые скулы, а глаза завалились в орбиты так глубоко, что казались двумя темными колодцами. Когда он снимал рубаху, чтобы стряхнуть с неё пыль, я с содроганием видел его рёбра — они торчали под тонкой, обветренной кожей, как шпангоуты старого разбитого судна.

Кожа его потемнела, стала похожа на пергамент, на котором время и тяготы писали свою историю. Он выглядел как скелет, обтянутый жилами и упрямством. Каждый раз, когда он садился, я слышал, как суставы его издают сухой, неприятный хруст. Но, несмотря на эту пугающую худобу, в нём проснулась какая-то новая, металлическая прочность. Он шёл, стиснув зубы так, что на челюстях перекатывались желваки, и ни разу — ни единого разу за эти недели — не пожаловался на усталость или боль.

— Ты как, посадский? Живой? — спрашивал я его на рассвете, когда мы зарывались в траву.

— Живой, есаул, — отвечал он сиплым голосом, и я видел, как в его взгляде горит какая-то дикая, лихорадочная решимость. — Пока ноги носят — живой. Ты только не сдавайся.

В начале третьей недели я заметил, что мир