Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

схваток, лишённое всякого пафоса, чистое и функциональное. Татарин не успел вскрикнуть, только издал короткий, натужный хрип, и его глаза, ещё секунду назад полные азарта охотника, внезапно остекленели. Я почувствовал тепло крови на своих пальцах — липкое и густое. Он рухнул замертво.

Его конь, почуяв запах смерти, испуганно шарахнулся в сторону, едва не сбив меня с ног.

Второй всадник, всё ещё находившийся в седле, дёрнул поводья, пытаясь развернуть лошадь, но я не дал ему времени. Я прыгнул, вцепившись в его ногу в мягком сапоге, и всем своим весом рванул его вниз. Он вылетел из седла, и мы вместе покатились по дну балки, поднимая облако пыли и ломая хрупкие стебли полыни.

Он был сильным, этот степняк. От него тянуло чесноком, потом и застоявшейся гарью. Он пытался сверху дотянуться до моего горла, его пальцы впились мне в щёку, раздирая кожу. Я ударил его ножом в шею и сразу второй раз — снизу вверх, глубоко под челюсть. Он захрипел, но ещё дёргался. Я ударил снова — коротко, в ту же рану под челюстью. Кровь соперника хлестала мне в лицо. Его хватка окончательно ослабла, сопротивление сменилось судорожной дрожью, а затем он обмяк, превратившись в грузную кучу грязного тряпья, которую я отпихнул от себя.

Я вскочил, отплевываясь от пыли и крови, и увидел третьего.

Он уже держал меня на прицеле, его силуэт чётко рисовался на фоне неба. Он вскинул лук, и я видел, как натянулась тетива. Смерть в виде костяного наконечника смотрела мне прямо в лицо. Уклониться я не успевал.

И тут случилось то, чего я никак не ожидал от вечно дрожащего посадского.

Лукьян, взвыв как раненый зверь, бросился вперед. Он не стал прятаться, он просто прыгнул наперерез, вцепляясь в поводья лошади третьего татарина обеими руками. Его лицо было искажено гримасой такого дикого, первобытного отчаяния, что лошадь, привыкшая к послушанию, вскинулась на дыбы, истошно заржав.

Стрела ушла в небо, прочертив бесполезную дугу.

Татарин не удержался в седле и мешком рухнул на землю, запутавшись в длинных полах халата. Он пытался выхватить саблю, но я уже был рядом. Последний рывок, три прыжка по примятой траве — и всё закончилось. Сталь ножа трижды вошла под ухо, поставив финальную точку в этой короткой и кровавой пьесе.

Тишина обрушилась на балку так внезапно, что заложило уши. Только лошади, фыркая и переступая ногами, нарушали покой этого места.

Я стоял, тяжело дыша, чувствуя, как пот и кровища стекают по лицу. Я стоял, тяжело дыша, чувствуя, как пот и кровища стекают по лицу. Руки дрожали мелкой, противной дрожью — напряжение отпускало, оставляя после себя пустоту. Три тела лежали в полыни, которая теперь пахла не только горечью… бытия, но и железом.

Лукьян стоял неподалеку, все еще вцепившись в поводья коня, белый как полотно. Его глаза были расширены, он смотрел на свои руки, на лошадей, на меня, и в его взгляде читалось полное, абсолютное недоверие к тому, что он всё ещё дышит.

— Живой? — хрипло спросил я, нервно усмехаясь и вытирая наспех нож об одежду убитого.

Он не ответил, только мелко закивал, не выпуская поводьев. Я обвел взглядом балку: три тела, четыре лошади — три под седлом и одна груженая. Это был не просто успех, это был джекпот. Мы больше не в жепе.

Расклад сил в Диком Поле для нас только что изменился полностью. Из загнанных крыс мы превратились в волков.

— Ну что, посадский… — я подошёл к нему и с силой хлопнул по плечу, заставляя его прийти в себя. — Считай, у коней теперь новые хозяева. Теперь мы кавалерия, ёпта!

Лукьян наконец выдохнул, и из его горла вырвался странный звук — то ли смех, то ли рыдание. А я уже смотрел на лошадей, прикидывая путь. Степь была всё такой же огромной и опасной, но теперь у нас было на чем её покорить.

Глава 18

Я заставил себя разжать пальцы, вцепившиеся в рукоять ножа так, что ладонь начало сводить судорогой. Я посмотрел на три бесформенные кучи тряпья, которые еще несколько минут назад были опасными хищниками, и почувствовал, как внутри оседает пыль после короткой и яростной схватки.

Один из татар лежал на боку, уткнувшись лицом в сухую землю. Я подошел к нему, стараясь не наступать в темную лужу, быстро впитывающуюся в серую пыль. Нужно было действовать быстро, пока тело ещё держалось на нервном напряжении, не давая навалиться усталости. Первым делом — оружие. Я перевернул тело, стараясь не вглядываться в остекленевший, застывший в недоумении взгляд. Под халатом обнаружился колчан, туго набитый стрелами с узкими костяными наконечниками, и лук из рога и дерева, обтянутый тонкой кожей. Я проверил тетиву — цела. Второй лук я подобрал у того, что свалился с коня. Третий — у того, чью жизнь я оборвал первым. Три лука, три полных колчана. Теперь мы не просто бродяги, теперь мы можем жалить издалека.

— Семён… — раздался за спиной слабый, надтреснутый голос.

Я обернулся. Лукьян сидел на земле, обхватив колени руками, и его колотило так, что зубы выбивали дробь, слышную даже сквозь шум ветра. Он смотрел на свои руки, которыми только что держал поводья лошади, и, кажется, не понимал, как он всё ещё жив. Лицо его, серое от пыли и страха, казалось маской, слепленной из глины.

— Сиди, посадский, дыши глубже, — я бросил к его ногам отобранный у татарина пояс с саблей в простых кожаных ножнах. — Переваривай пока. Нас тут никто не торопит, но и задерживаться не стоит. Считай, что ты сегодня второй раз родился, только в этот раз — с саблей в зубах.

Я продолжил обыск. В руках у меня оказалась вторая сабля — легкая, с изящным изгибом полосы и хорошо сбалансированным эфесом. Я взмахнул ею, рассекая воздух. Клинок отозвался чистым, едва слышным пением. Добрая работа, не то что мой самодельный нож. Эту я оставлю себе. Еще нашлись ножи, длинные, остро заточенные засапожники, и несколько кожаных мешочков, притороченных к поясам. Внутри — курт, эти сухие, соленые шарики кисломолочного сыра, и жесткие, как подошва, полоски вяленой конины. Запах этой нехитрой снеди заставил мой желудок сжаться в голодном спазме.

Наткнулся на кожаные фляги. Встряхнул одну — внутри глухо плеснуло. Откупорил пробку, и в нос ударил резкий, кислый запах кумыса. Я на мгновение замер, чувствуя, как жажда жжет гортань,