Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

Расстояние сократилось до двадцати шагов. Всадник придержал коня, и я увидел молодое, обветренное лицо, густо заросшее рыжей щетиной. Глаза парня расширились, он подался вперед, почти ложась на шею лошади. Я узнал его. Игнат. Тот самый вороватый новобранец, которого я когда-то учил уму-разуму после ярмарки. Парень, который грезил о бабах и воинской славе, теперь смотрел на меня так, словно увидел выходца с того света. Его челюсть медленно поползла вниз, а лицо из красного стало землисто-бледным.

— Что?.. — его голос сорвался на высокий фальцет. — Постой… Семён?.. Есаул⁈ Мать честная… Так мы же думали, что ты… это… того… всё уже… Ох! Батя, да живой же!

Игнат заорал так, что его конь испуганно шарахнулся в сторону. Парень не владел собой, он крутился на месте, размахивая руками, а его товарищ за спиной, еще не до конца поняв, в чем дело, тоже начал что-то радостно выкрикивать, вскидывая папаху. Игнат резко развернул лошадь и, нещадно вбивая шпоры в бока животного, сорвался в бешеный галоп в сторону острога. Следом за ним — второй.

— Есаул вернулся! — крик Игната, полный дикого, неистового восторга, разнёсся по степи, отражаясь от склонов балок. — Живой! Семён вернулся-а-а!

Я тронул коня шагом. Быстрее не мог — ноги внезапно стали ватными, словно кости превратились в мокрый картон. Руки на поводьях дрожали так сильно, что я сжал кулаки, пытаясь подавить эту позорную слабость, но пальцы не слушались. Внутри всё клокотало, горло сдавило тугим, горячим узлом, мешая дышать.

Лукьян ехал чуть позади, сохраняя почтительное молчание. Посадский видел моё состояние, видел, как побелели суставы моих пальцев, вцепившихся в кожу поводьев, и, на удивление, не лез с расспросами. Он понимал — сейчас не время для его болтовни, даже душевной. В этом молчании была высшая форма уважения, которую он мог мне сейчас оказать.

Впереди, за последним изгибом дороги, из вечернего золотистого марева медленно проступили они. Бревенчатые стены Тихоновского, потемневшие от дождей, но всё такие же надежные. Сторожевые вышки с крошечными фигурками часовых, один из которых начал неистово бить в колокол. Лёгкий дым над крышами куреней, обещающий тепло и покой.

Я смотрел на эти ворота, и мир вокруг начал расплываться. По щеке скатилось что-то обжигающе горячее, прокладывая дорожку сквозь пыль и копоть. Я не вытирал это и не пытался скрыть. Я просто дышал этим горьким воздухом дома и знал — я дошел. Наконец-то дома.

* * *

Ворота Тихоновского острога были уже распахнуты настежь, словно пасть огромного зверя, застывшего в немом приглашении. Весть о моём «воскрешении» от дозорного Игната, чей крик всё ещё вибрировал в горячем воздухе степи, сработала как детонатор. У входа уже бурлила толпа, стремительно разрастаясь с каждой секундой. Казаки вываливали из куреней, бросая дела, выбегали из конюшен, из харчевни. Нас ждали.

Я въезжал в ворота шагом, чувствуя, как рыжий мерин нервно прядает ушами под напором этой человеческой лавины. Первое, что ударило по моим чувствам — это звуки. Сначала чей-то одинокий, испуганный возглас, потом еще один, более уверенный, а следом — нестройный, гудящий вал голосов. Он нарастал, как шум прибоя во время шторма, заполняя всё пространство двора. Кто-то, не сдержавшись, с силой хлопнул моего коня по крупу — жест приветствия, от которого мерин испуганно дернулся, но я лишь крепче сжал поводья.

Лица мелькали передо мной пестрой чередой — знакомые, полузабытые и совсем новые, которых я не знал. Небритые подбородки, загорелые до черноты лбы, раскрытые в изумлении рты. Каждый второй пытался пробиться поближе, коснуться моего стремени или колена, словно проверяя — из плоти ли я или это морок, сотканный из степного марева и пыли.

— Не может этого быть… — донеслось откуда-то слева, из-под густых, седых бровей старого казака. — Мы ж с ним ещё по весне… попрощались…

— Гляди, мужики! Он что, с небес сошел? Святой… — крикнул кто-то другой, крестясь и не сводя с меня потрясенных глаз.

Я нашел в себе силы спешиться. Как только подошвы моих сапог коснулись земли, по телу прошла странная судорога. Почва под ногами казалась пугающе мягкой, податливой — это была своя земля, утрамбованная сотнями подошв, копыт, пропитанная конским навозом, стружками древесины от работы Ермака и дымом. От этого простого, почти банального запаха дома у меня внезапно перехватило горло. В груди стало тесно, сердце заколотилось о ребра, как пойманная птица в клетке. Я стоял, пошатываясь от усталости и избытка чувств, и понимал: я не просто дошел домой. Я вернулся к своей прежней счастливой жизни.

Из гущи толпы, расталкивая людей мощными плечами, вынырнул Захар. Я замер, глядя на него. Мой «первый киборг» за это время, кажется, стал ещё шире в плечах, а его лицо застыло в маске такого потрясенного неверия, что мне на секунду стало страшно за его рассудок. Он смотрел на меня так, будто я был мертвецом, решившим заглянуть на огонёк после долгой разлуки.

Я перевёл взгляд на его правую руку. Протез, тот самый стальной крюк, который выковывал Ерофей по моим наброскам, поймал лучи заходящего солнца. Металл вспыхнул ослепительным, золотистым блеском, словно оружие древнего бога. Захар сделал три нерешительных шага, спотыкаясь на ровном месте. Его лицо пошло багровыми пятнами, а губы беззвучно шевелились, безуспешно пытаясь оформить хоть какое-то слово.

Он схватил меня за плечи обеими руками — своей огромной, заскорузлой пятерней и холодным стальным захватом протеза. Сжал так, что кости в моих суставах жалобно хрустнули под этим нечеловеческим напором. Притянул к себе, сминая мою татарскую безрукавку, и уткнулся лбом в мое плечо. Я почувствовал, как его мощное тело содрогается от внутренней вибрации.

— Это невозможно… Как?.. Живой, чертяка… живой… — захрипел Захар мне прямо в ухо.

Его голос, обычно напоминавший рык проснувшегося медведя, сорвался на высокий, дрожащий фальцет. Этот звук совершенно не вязался с его образом несокрушимого железного воина, и от этого диссонанса мне самому стало не по себе. Я обнял его в ответ, вцепившись пальцами в пахнущий дымом, потом и старым сукном жесткий зипун. Моя ладонь ощутила, как ходит ходуном его грудная клетка — сотник плакал, не таясь, и горячие слёзы пропитывали ткань на моем плече. Я стоял, оглушенный этим проявлением эмоций от такого сурового человека, и понимал — меня здесь действительно похоронили. И воскрешение мое было для них сродни чуду.

Сквозь гомон толпы, словно ледокол через паковые льды, пробился Остап. Угрюмый есаул, чей кривой