Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

отпустит меня сегодня ни на шаг. Да и на всю оставшуюся жизнь, если честно, тоже. Я чувствовал тепло её руки, ощущал уверенность в каждом её движении, и эта мысль наполняла меня спокойствием, какого я не знал с того самого дня, когда покинул эти стены.

Пока я стоял, вдыхая запах волос Беллы, краем глаза уловил движение. Из-за угла ближайшего куреня, едва не зацепив плечом бревенчатый сруб, вывалилась фигура, которую невозможно было спутать ни с кем. Огромная, квадратная глыба мяса и костей, облаченная в засаленный зипун. Физиономия, обычно мрачная, как осеннее небо над Доном, выражала запредельное потрясение.

Бугай шёл медленно, его походка была непривычно грузной, словно каждый шаг давался ему с огромным трудом. Он двигался так, будто боялся, что слишком резкое движение разрушит это наваждение, и я снова исчезну, растворюсь в горячем мареве степи. Его глаза на широком, обветренном лице моргали с частотой пулемёта, отказываясь принимать картинку. Детина замер в пяти шагах от меня, и я увидел, как его огромные кулаки судорожно сжимались и разжимались.

— Батя… — голос Бугая, обычно напоминавший рык медведя, попавшего в капкан, прозвучал надломленно. — Я… мы ж… Мы ж всё Поле прочесали вдоль и поперёк. Ни следа, ни весточки. Я думал, ты там, в ложбине… Зверьё… И мы ж это… по-христиански проводили тебя, батя. Свечи жгли, дед Матвей за упокой молился.

Я осторожно высвободился из объятий Беллы, хотя она продолжала крепко держать меня за локоть. Сделал шаг навстречу этому великану. Глядя на его застывшую фигуру, я чувствовал, как внутри поднимается горячая волна признательности. Этот человек был моей скалой в Москве, и именно его я оставил прикрывать обоз, понимая, что шансов увидеться у нас почти не осталось.

Я шагнул вперед и обхватил Бугая руками. Объятие вышло неуклюжим — я едва мог обхватить и половину его необъятной грудной клетки, а моя голова уперлась ему куда-то в район ключицы. Но я с силой хлопнул его по широкой спине, чувствуя под ладонью жесткую ткань и стальные мышцы.

— Молодец, что обоз довёз, — прохрипел я, не разжимая объятий. — Ты всё сделал правильно, братец. Я ни секунды не сомневался, что ты прорвешься. Знал, что довезёшь. Довёз же, ну? Не молчи, чертяка.

Бугай издал странный, вибрирующий звук, который заставил его грудную клетку задрожать под моими руками. Он моментально отстранился, резко отвернувшись в сторону и начав с ожесточением тереть лицо краем рукава. Исполин усиленно делал вид, что в глаз ему прилетела наглая степная соринка, хотя оба его глаза были подозрительно влажными.

Я не стал его подначивать. Переждав секунду, пока он справится с этой внезапной слабостью, я спросил о главном:

— Товар Елизаветы… как? Справились с Фролом? Ничего не растеряли по дороге?

Бугай мгновенно подобрался. Его лицо в секунду утратило слезливое выражение, сменившись маской деловой уверенности. Он выпрямился, расправил плечи и ответил четко:

— Всё в лучшем виде, батя. Петляли, оторвались. Довезли до самого острога, мужиков пересчитали — все целы, выгрузили наши боевые припасы. Передохнули, коней подковали, а через седмицу сопроводили её добро до места встречи с её торговыми людьми. Целёхоньким сдали, по счёту. Ни единого тюка не пропало, ни одного аршина товара ни мышь, ни крыса не тронула. Елизавета Дмитриевна потом через гонца благодарность передавала и кошель серебра прислала — за верность и сохранность.

Я кивнул, чувствуя, как один из самых острых камней в моей груди — тот, что отвечал за обязательства перед Лизой — наконец-то со свистом сдвинулся с места. Обязательства были выполнены, имя моё не оказалось опорочено, и дело, начатое в Москве, завершилось до последней точки.

В этот момент я почувствовал сильное облегчение. Перспективы у данного столичного сотрудничества отличные.

К нашей группе, припадая на одну ногу и гремя какими-то инструментами в поясной сумке, подошел кузнец Ерофей. Лицо и руки его были густо покрыты сажей, в бороде запуталась маленькая окалина, а глаза казались красными от вечного недосыпа у горна. Вместо долгих приветствий он молча, улыбаясь, сунул мне в руку кружку, от которой исходил пар и резкий аромат.

— Вы нас, я смотрю, решили прямо с порога споить, — я криво усмехнулся, глядя на темную жидкость.

Сделал первый осторожный глоток. Ядрёный самогон, настоянный на полыни, перце и лютых степных травах, обжёг горло так, словно я проглотил кусок… того самого «Carolina Reaper». Жидкость прокатилась по пищеводу огненным шаром и взорвалась в желудке сухим жаром. После этого по всему телу разлилось густое, ленивое тепло. Я выдохнул, чувствуя, как голова поплыла, и протянул кружку Лукьяну:

— Пей, посадский. Это лекарство от всех турецких хворей.

Лукьян принял посудину дрожащими руками. Он сделал глоток, тут же закашлялся, слёзы брызнули у него из глаз, но он упорно допил свою часть. Я видел, как его лицо из серого превратилось в пунцовое.

Тут же появился плотник Ермак — как всегда, припорошенный свежими опилками, словно древесный Дед Мороз, ёпта. Он крепко сжал мою ладонь, кивнул Лукьяну и сразу заговорил о деле.

— Комната твоя в лекарне, Семён, она теперь благоустроена. Белла там всё лето командовала, заставила нас перекрытия усилить и лавки с полками новые сработать. Всё там теперь на совесть устроили. Надеюсь, ты будешь рад. Но если что — дай знать.

Тут Прохор, наш лекарь, выскочил, едва не сбив Ермака с ног. Он бросился ко мне с объятиями, хлопая по плечам и ощупывая меня так, будто проверял на наличие скрытых переломных травм.

— Живой! Слава всем святым! Чистенький пришел, не гноится ничего? Пойдем в баню, Семён, там я уже жару поддал!

Через час мы с Лукьяном оказались в бане. После месяцев турецкой пыли, морской соли и липкой виноградной мезги, горячая вода и пар казались благословением. Мы долго и упорно смывали с себя грязь Анатолии слоями. Я смотрел, как серые потоки уходили в щели пола, и чувствовал, как вместе с ними исчезала та тяжесть, что копилась в душе. Прохор лично следил за процессом.

Потом последовал ритуал преображения. Мы привели в порядок свои заросли. Сначала стрижка: Ерофей ловко орудовал ножницами, избавляя нас от свалявшихся колтунов (меня — налысо). Затем — бритьё. Глядя в осколок стекла от разбитой склянки, я видел, как из-под клочьев бороды проступало лицо Семёна: осунувшееся, более жесткое, чем раньше, с новыми морщинами у глаз, но это было моё лицо. Нам выдали новую одежду: мягкие льняные рубахи, просторные шаровары и казацкие