Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

— Завтра, атаман, — выдохнул я, чувствуя, как язык становится неповоротливым. — Завтра на кругу всё разложу по полочкам. Сейчас… голова как чугунный котёл, мёд уж больно ядрёный. Но скажу одно: силы у них там немалые, да порядка нет. Скудность ума числом покрывают, но если ударить в нужное место — посыплются, как трухлявая стена.

Бугай, присевший во время беседы с атаманом по левую руку от меня, хранил молчание, как и подобает настоящей скале. Он периодически двигал ко мне тарелку с новыми кусками жареной баранины, словно стараясь за один вечер компенсировать мне все месяцы голода. Его массивное присутствие рядом действовало лучше любого успокоительного — я знал, что за этой спиной можно переждать любой ураган.

— Мы ведь вернулись, батя, — вдруг подал голос Бугай, и его бас заставил угли в костре вздрогнуть. — Сразу, как я обоз в острог доставил. Собрали лучших ребят, Остапа с собой взяли. Прочесали ту ложбину, где ты остался, в три круга. Нашли ребят Лизы… тех четверых… растерзанных уже, растасканных, звери постарались. Кости их собрали, похоронили по-людски. А тебя — нет. Искали везде, через знакомцев своих узнавали, не всплывал ли где казак наш. Тишина была, Семён. Подумали тогда, что и тебя… в клочья… сначал изверги татары… а потом… и разбросало по степи…

Я сжал пальцами край бревна, чувствуя, как горло снова перехватывает тугим узлом. Они искали. Рисковали головами, заходя на татарские тропы, только чтобы найти мои останки. В этом и была суть нашего Тихоновского — не бросаем братьев даже мёртвыми.

Дед Матвей, сухой, как старая вобла, старик с белоснежной бородой, медленно подошел к нашему кругу. Он положил свою костлявую, трясущуюся ладонь мне на макушку и размашисто перекрестил.

— Бог тебя хранил, сынок, — прошамкал старик, и в его глазах блеснули слезы. — Я ведь за тебя каждое утро, на каждом рассвете молитву читал. Отпели тебя, да, каюсь, чин был соблюден… Но сердце моё, старое да глупое, всё равно верило. Не верил я, что такая искра, как ты, может просто так в степи погаснуть. Надеялся, Семён. Каждый божий день надеялся.

Я лишь молча кивнул, не доверяя собственному голосу. Слёзы, которые я так старательно сдерживал, всё же подступили к глазам, и я поспешно уткнулся лицом в кружку, списывая всё на едкий дым костра, который ветер внезапно швырнул мне в лицо.

За полночь двор начал пустеть. Пьяные разговоры стихли, казаки расходились по куреням, сменялись караулы на вышках. У костра остались только самые близкие — те, с кем мы начинали этот путь. Захар, Остап, Бугай, лекарь Прохор и Белла. Она проснулась, выпрямилась, но руки моей так и не отпустила.

Я заговорил. Тихо, глядя на угасающие угли, я начал рассказывать. Каждое слово давалось с трудом, словно я вытаскивал из себя зазубренные стрелы. Рассказал про галеру в дерьме и моче, про то, как спины превращаются в кровавое месиво под ударами плети. Про то как убивали и выкидывали за борт чуть ли не за косой взгляд. Про то, как Мехмед купил нас для своих виноградников, и как мы с Лукьяном выживали под его навесом, лепя посуду из глины.

— Гончарному мастерству я там обучился, братцы, — я криво усмехнулся, глядя на Прохора. — Помните, как мы тут баню и курени строили, саманные кирпичи из глины лепили? Вот и пригодилось. Только не думал я, что буду кувшины для османов вертеть, чтобы голову на плечах сохранить.

Мы смеялись. Этот смех был странным — горьким, но очищающим. Казаки хлопали себя по бедрам, представляя своего есаула за гончарным кругом, и в этом смехе не было насмешки, только радость от того, что даже в аду я нашел способ выкрутиться и организовать вдумчивый процесс.

Рассказал я и про побег. Про ночные переходы в горах, про то, как мы по воде уходили от собак.

— Хасан помог, — добавил я, чувствуя важность этой детали. — Турок, купец мелкий. Не за спасибо, конечно, керамикой нашей пришлось расплатиться, но человек оказался с душой. Позаботился о нас даже чуть больше, чем мы договаривались. Дал еды и воды впрок, сухарей не гнилых, верёвку для связи друг с другом — с Лукьяном. Без него мы бы Черное море не переплыли.

Тишина, наступившая после моих слов, была такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом. Слышно было только, как в печи догорает полено.

— Минутку, кстати, — сказал я и ненадолго отлучился в своё с Беллой жилище, вскоре вернувшись со свёртком.

— Одну миску из своих лучших я сохранил… — спокойно произнёс я, доставая из свёртка свою реликвию.

Глазурь в свете углей вспыхнула глубоким, почти рубиновым цветом. Вещь была простой, но в ней была заключена вся наша воля к жизни. Максим Трофимович бережно принял её из моих рук, повертел, цокнув языком с чувством восхищения.

— Если ты, есаул, не возражаешь, поставим на полку почётной стены в атаманской избе, — распорядился он торжественно. — Чтобы каждый знал: казак везде способ выжить найдёт и мастерством своим путь домой проложит.

Я одобрительно кивнул в ответ.

Захар, не сводя глаз с моих рук, тихо спросил:

— Скольких вражин ты положил, Семён, пока до дома добирался?

— Троих татар в степи, — ответил я коротко. — Нас разъезд прижал в балке. Пришлось… напомнить им, чья это земля.

Захар молча кивнул. Для него, как и для любого из нас, этот ответ был исчерпывающим.

Белла не задавала вопросов. Она просто прижалась ко мне еще теснее, обхватив мою руку обеими ладонями. Я чувствовал её тепло, ощущал, как по её телу проходит дрожь, и понимал — слова ей не нужны. Ей нужно было только одно: ощущать, что я здесь, что я тёплый, что я дышу. Эта безмолвная, концентрированная любовь была для меня сейчас важнее всех бесед, пушек и крепостей.

* * *

Раннее утро прокралось в комнату сквозь щели в ставнях тонкими, пыльными иглами света. Я открыл глаза и не сразу понял, где нахожусь. Первой мыслью, неосознанно, была готовность вскочить, ожидая окрика надсмотрщика или лязга кандалов, но вместо этого я ощутил на левом плече приятное тепло и мягкость.

Белла спала, уткнувшись носом в мой бок. Её дыхание было ровным, но лицо даже во сне хранило следы вчерашнего потрясения — на щеках застыли серые дорожки