Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

Ревизию гарнизона я начал с арсенала. Зашёл в пороховой погреб, вдыхая этот резкий, сухой аромат селитры и серы — запах, который для любого воина слаще французских духов. Мы с Остапом и Захаром методично пересчитали каждый пуд. Взяли ещё несколько казаков в подмогу. Я лично проверял замки у пищалей, заставляя казаков разбирать их до последнего винтика.

— Ну-ка, Ванька, подай мне ту пищаль, что слева у стены прислонена, — я протянул руку, чувствуя холод металла. — Видишь нагар на полке? Вы её что, с прошлого месяца не чистили? Или думаете, татарин будет ждать, пока кремень осечку даст?

Парень покраснел, засуетился, вытирая руки о штаны. Я вернул ему оружие, глядя прямо в глаза.

— В Тихоновском осечек не бывает, запомни это сам и братьям скажи. Казаки, все меня поняли? Оружие должно блестеть, как яйца у кота, иначе будете нужники чистить, пока к чистоте и порядку не приучитесь.

Захар, стоявший рядом и опиравшийся на свой стальной протез, коротко хохотнул. Остап же просто молча кивнул, делая пометку в своём списке. Я видел, что, хоть и были шероховатости, в целом наш угрюмый есаул в моё отсутствие вёл дела добротно. Он не пытался прыгнуть выше головы, просто сохранил то, что я заложил. Должность «особого» есаула по хозяйственной части и внешним делам, которую Максим Трофимович ввёл, по сути, специально под мои инноваторские замашки, пустовала — атаман так и не нашёл никого, кто соображал бы в логистике и «прогрессорстве» и умел бы договариваться с разными большими людьми эффективнее меня. Остап просто подхватил текучку, а Захар помогал ему с муштрой.

— Хорошо ты тут всё удержал, Остап, — сказал я позднее, когда мы закончили с проверкой провианта в амбарах, где лежали туго набитые мешки с зерном. — Бочки смолёные, зерно сухое. Даже крыс поубавилось, как я погляжу.

— Дык… — Остап поправил ус. — Острог-то всё равно наш. С тобой или без… Нам в нём жить, нам его и беречь, нам с ним хутора оберегать от врагов. Но, признаться, без твоих задумок скучновато было. Только и делали, что стены латали да коней кормили.

Я чувствовал, как по степи поползли слухи. Люди теперь смотрели на меня иначе. В их взглядах больше не было и намека на любопытство к «странному казаку». Теперь там читалось суеверное почтение. Для них я был человеком, который спустился в самое пекло, прошёл через галерный ад, где выживал один из десятков, и вернулся обратно — ещё более закалённым, уверенным и знающим. Этот ореол «воскресшего» работал на мой авторитет лучше любой грамоты от царя. Я ощущал себя кем-то вроде Гендальфа Серого, который вернулся после битвы с Балрогом в виде уже Гендальфа Белого, только вместо белого посоха у меня была трофейная сабля и план по расширению торгового оборота для нужд острога.

— Видал, как на тебя люди смотрят? — прошептала Белла вечером, когда мы сидели на крыльце, и прохладный ветерок приносил запах чабреца. — Будто ты не есаул, а святой, который по воде словно по суше из Синопа притопал.

— Скажешь тоже, святой, — я усмехнулся, притягивая её к себе и… почему-то вспомнив Вэла Килмера. — Святые в кандалах не гниют. Просто я упрямый, Белла. Воля к жизни сильна. И очень хочу, чтобы здесь была лучшая версия дома, крепости, а не просто куча брёвен в ковыле.

Я перенял «бразды правления» в проведении торжищ у нас раз в две недели, где Тихоновский превращается в центр вселенной для всех окрестных хуторов. Мы благоустроили и расширили вместительную площадку перед рвом острога, во фронтальной части, сколотили крепкие переносные прилавки из сосновых досок. Запах свежей стружки смешивался с ароматом жареного мяса и хмеля. К нам потянулись не только хуторяне, но и некоторые купцы (типа Лизы, только помельче). Слух о том, что в пределах охраны Тихоновского острога степняки не грабят и торговцы защищены казаками за разумную плату, сработал безотказно.

— Семён, смотри, — Белла ткнула пальцем в сторону дороги. — Опять Савелий со своими телегами — тот, что Лукьяна довёз. Ишь, как подкатывает, рожа масляная.

Я видел, как купцы, находясь на нашей подконтрольной территории, вели себя спокойно и расслабленно. Здесь они чувствовали себя в безопасности. Мы брали разумный сбор, но взамен давали гарантию: ни один татарский лазутчик или лихой человек не рискнёт сунуться поблизости. Тихоновский становился островком порядка в океане степного хаоса.

Главным моим нововведением была гончарная мастерская. Я выбрал место у ручья, где глина была такой жирной и податливой, что пальцы сами в неё впивались. Поставил три круга, широкий навес, чтобы солнце не сушило заготовки раньше времени (Ерофей и Ермак помогли в организации гончарни). Печь строил сам, по тому самому анатолийскому образцу. Лукьян бы оценил — кирпич к кирпичу, две камеры, правильная тяга. Да и Мехмед тоже был бы доволен (но это не точно).

Для обучения я отобрал двоих молодых смышлёных казаков — Ивашку и Михея. Оба — из десятка Митяя. Последний, кстати, благополучно вылечился после тяжёлой раны плеча во время той самой осады острога, вернулся к своим обязанностям. Раненой рукой уже не мог махать так виртуозно, но был всё ещё в деле. А Васю «Пузо», который его замещал на время восстановления в лекарне, назначили десятником в сотне Кондрата.

— Глядите сюда, оболтусы, — я бросил ком глины на круг. — Руки должны быть мокрыми, а движения — плавными. Чувствуйте её, как бабу за талию. Глина не любит грубости, она любит ласку, но и твёрдость.

Ивашка, шмыгая носом, пытался повторить мой жест. Глина визжала под его пальцами, разлетаясь брызгами, но я не ругался. Просто вспоминал, как сам начинал под навесом у Мехмеда, когда за ошибку могли и плетью перетянуть. Здесь же у нас было время.

Когда, наконец, первая партия глазурованных мисок вышла из печи, двор острога на мгновение замер. Этот винный, глубокий блеск на фоне серой степной пыли выглядел чем-то инопланетным.

— Мать честная… — прошептал Ерофей, проводя пальцем по глянцевому боку кувшина. — Семён, это ж… это ж золото, а не посуда. За такую на ярмарке любую цену дадут.

Что касается всей «бухгалтерско-канцелярской» стороны торжищ — этим традиционно занималась Белла. Она была в этом хороша. Сидя за небольшим столом, заваленным бумагой,