Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

могли вместить столько зерна и боевого припаса, что любая осада казалась просто затянувшимся отпуском. Кстати, и несколько дополнительных новых пушек я тоже прикупил — две добрые сокольи с запасом ядер и ещё две турецкие литые штуки, добытые по блату через Хасана, тоже с ядрами.

* * *

Ночь в остроге — это время, когда демоны прошлого выходят на охоту. Я лежал на широкой кровати, чувствуя под боком ровное тепло Беллы, но сон не приносил покоя. Тишина казалась обманчивой, в ней мне постоянно слышался призрачный лязг кандалов и надсадный скрип галерных вёсел. Стоило векам сомкнуться, как я снова оказывался то в галере, то в вонючем подвале с мистером Крысом, который разговаривал со мной на человеческом языке… Лицо Юсуфа, искажённое злобой, всплывало перед глазами, и я кожей чувствовал свист невидимой плети.

Я резко дернулся, вырываясь из кошмара. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица, а по спине стекал холодный, липкий пот. Рука сама собой, повинуясь звериному инстинкту, скользнула под подушку. Пальцы сжали холодную рукоять ножа. Дыхание было частым, рваным. Мне казалось, что мистер Крыс сейчас выскочит из угла, напоминая о днях, когда надежда имела ценность ниже гнилого сухаря.

— Тихо, тихо, Семён… — тихий, как шелест листвы, голос Беллы заставил меня вздрогнуть. — Ты дома. Слышишь? Ты в Тихоновском. Здесь только я. Никого нет. Отпусти нож, родной.

Её теплая ладонь мягко под подушкой накрыла мою руку, всё ещё сжимающую сталь. Она не пыталась вырвать оружие, просто грела мои пальцы своим спокойствием. Я медленно разжал хватку и привалился к её плечу, чувствуя, как внутри постепенно утихает этот неистовый набат.

ПТСР — в моей голове это слово светилось неоновой вывеской, но здесь, в семнадцатом веке, это называли просто «испорченной душой» или «лихом ратным пережитым». И, к сожалению, Прохор мне именно в этом никак не мог помочь.

— Опять галера? — прошептала она, прижимая мою голову к своей груди.

Я лишь молча кивнул, не в силах выдавить ни слова. Горло пересохло, а язык казался куском сухого пергамента. Белла не расспрашивала. Она просто гладила меня по лысой голове, шурша об щетину, и это было лучше любого психоаналитика. Она, конечно, знала о моих последствиях пережитого… что я просыпаюсь от каждого шороха, от каждого скрипа половицы, хватаясь за оружие. Моя гипербдительность стала её постоянным спутником, но она принимала это без тени упрёка. Пока дрожь в моих плечах не прекращалась, она не отпускала меня, шепча на ухо какие-то ласковые глупости, вытесняя тени плена своим присутствием…

Глава 24

Днём я был другим человеком. Железный есаул, инноватор, командир. Пример для подражания. Ни один казак в остроге не видел и тени моей ночной слабости. Моя воля была натянута, как тетива, и я контролировал каждый свой жест, каждый взгляд. Я знал, что люди смотрят на меня, следуют за мной, доверяют моим решениям, и они должны видеть скалу, а не разбитое корыто. Но Белла видела всё. Она замечала, как я невольно вздрагиваю, когда кто-то сзади хлопает дверью, или как мои глаза на мгновение становятся пустыми, когда я смотрю на горизонт.

Чтобы не сойти с ума и не спиться, я загрузил себя работой и спортом. С помощью Ерофея и Ермака (как всегда) мы соорудили площадку с турниками и брусьями — диковина для этих мест, но я вбивал в головы парням простую истину: настоящий казак должен быть воином и защитником, а не ряженым клоуном в блестяшках с пузом.

— Ну-ка, Игнат, ещё три раза! — кричал я, давая нагоняя казаку, подтягивающемуся на грубой перекладине. — Спина должна быть как дубовая плаха! Ты в дозоре должен не просто сидеть, а быть готов из любого положения в седло влететь и саблей махнуть так, чтоб у татарина голова раньше тела на землю упала!

Я пропагандировал физкультуру с фанатизмом неофита. Мы бегали по степи недалеко от острога, отрабатывали рукопашный бой, и я сам был впереди всех. Спорт помогал сжигать то внутреннее напряжение, которое раньше вызывал страх и неуверенность.

Мой мышцы постепенно возвращались, наливаясь силой и рельефом. Моя кожа загорела на солнце и стала упругой. Я чувствовал себя одним из тех фитнес-тренеров, которые щеголяют в дорогих залах, только работал я не за деньги и «приватные беседы» с клиентками в тренерской, а за идею — за уверенную охрану рубежа и поддержание процветания жизни на нашей территории.

Белла не сетовала и не лезла с советами. Она просто следила, чтобы у меня всегда была чистая одежда и калорийная еда. Её персональная готовка — это было нечто. Жирный наваристый борщ с пампушками, чесноком и толстым слоем сала, каши с маслом, томлёное мясо в печи. Она буквально откармливала меня, возвращая телу забытую мягкость жизни.

Прохор, наш лекарь, периодически заглядывал к нам, осматривал меня и довольно кивал.

— Идёшь на поправку, Семён. Тело-то у тебя крепкое, вон как мясо наросло, — Прохор теперь, кстати, частенько сидел над книгами. — Я через купцов твоих по блату книжки достаю: и наши, столичные, и заморские. С трудом идут, не всякий найдёт, да и цена кусается, но берём. В наших читаю легче, а к немецким приноровился: гляжу на рисунки, сверяю с нашими названиями, слова чужие по складам разбираю, запоминаю понемногу. Даже словарёк раздобыл — худой, правда, да всё ж подмога. Читаю вот мало-помалу, хоть и язык ломаю. Понимаю теперь многое; и то, что мы раньше, до тебя, людей больше калечили, чем лечили.

— Да, я осведомлён о твоих приобретениях, — ответил я. — Всё же через Беллу проходит. Молодец, развивайся. Если что — спрашивай, когда у меня будет свободное время, вместе попробуем разобраться в твоих заморских картинках.

Я слушал его и улыбался. Острог менялся вместе со мной. Мы профессионализировались в самом буквальном смысле этого слова, не слишком отставая от уровня рейтарского строя. И это давало мне силы вставать каждое утро, даже если ночь была полна призраков.

Вечера в нашей избе были тихими и очень уютными. Я сидел у стола, чистя детали новой пищали, а Белла занималась какими-то своими женскими делами. В один из таких вечеров она подошла ко мне, неся небольшую резную шкатулку. Села рядом, положила голову мне на плечо.

— Семён, помнишь бусы те? — тихо спросила она, открывая крышку. — Те, что ты мне из московской поездки через Бугая передал?

Я посмотрел на