Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

слезах. — Я же… я же думала… я всё это время думала, что всё, Семён! Что ты там сгинул, в этом проклятом лесу! Похоронила тебя, слышишь? Похоронила! Хотя… и верила, надеялась на чудо… Камешки раскладывала…

Я не защищался. Я стоял, опустив руки, и принимал эти удары как высшую награду, как заслуженную епитимью. Пусть бьёт. Каждое попадание её кулака — это доказательство того, что я жив, что я здесь, что всё это не галлюцинация измученного жаждой и голодом мозга. Я только крепче перехватил её за талию, чувствуя, как её хрупкое тело содрогается от беззвучных, рвущих душу рыданий. Её голова бессильно упала мне на плечо, и я ощутил, как горячая влага её слёз моментально пропитала мою и без того мокрую одежду.

Казаки вокруг нас внезапно затихли. Эти суровые мужики, привыкшие к крови, смерти и грубым шуткам, сейчас вели себя на удивление деликатно. Кто-то нарочито громко хмыкнул в густую бороду и отвернулся к конюшням, делая вид, что крайне заинтересован состоянием лошадиных зубов. Кто-то прятал понимающую улыбку, поправляя папаху. Остап, наш угрюмый есаул с вечно свинцовым взглядом, вообще отошёл на три шага в сторону. Он задрал голову вверх, сосредоточенно изучая вялые сумеречные облака, будто там, в небесной выси, прямо сейчас разворачивалось решающее сражение. В этом молчаливом отступлении — высшая форма уважения, на которую способна казачья вольница. Они дали нам эти несколько минут тишины, признавая моё право быть просто человеком, а не командиром.

Я мягко отстранил Беллу от себя на длину вытянутых рук, придерживая её за плечи. Нужно было увидеть её. По-настоящему увидеть. Она похудела, скулы заострились так, что лицо стало казаться совсем крошечным, а под глазами залегли глубокие, тёмные тени — свидетельство бессонных ночей, проведённых в ожидании вестей, которых не было. Но взгляд… тот самый взгляд, яркий, пронзительный, живой, он не изменился. Он прошил меня насквозь, до самых костей, выжигая остатки галерного праха из моей памяти.

— Я вернулся, — сказал я, и мой голос прозвучал сипло, надтреснуто и как-то по-дурацки буднично для такого момента.

Горло сдавило тугим узлом, и больше ни одного слова вытолкнуть из себя я не мог. Да и нужны ли они? Все мои управленческие навыки ведения переговоров, вся моя столичная болтливость из прошлой жизни — всё это сейчас казалось мелким и никчемным. «Я вернулся» — в этой фразе уместились и ледяные шторма, и гончарный круг Мехмеда, и вкус… хмм… сусличьего мяса в степи.

Белла схватила мою правую руку обеими ладонями. Она прижала мою ладонь к своей щеке — мозолистую, покрытую сетью свежих ссадин и застарелых шрамов кожу к своей мокрой, пылающей от слёз щеке. Я чувствовал, как её слёзы текли по моим пальцам, горячие и живые. Она закрыла глаза, просто вдыхая запах моей руки, словно убеждаясь в моей реальности через осязание.

В тот момент я внезапно вспомнил, что находился здесь не один. Чуть в стороне, придерживая за поводья наших взмыленных коней, стоял Лукьян. Посадский выглядел тогда как живое воплощение неловкости. На его измождённом лице читалось крайнее смущение человека, который по чистой случайности оказался на чужом, глубоко личном празднике. Он переминался с ноги на ногу, не зная, куда деть глаза, и казалось, был готов провалиться сквозь землю прямо там, во дворе острога.

Я мягко высвободил руку из пальцев Беллы. Сделал шаг к толмачу, который за эти недели стал мне ближе любого брата, и с силой взял его за плечо. Развернул Лукьяна лицом к толпе казаков, всё ещё стоявших полукругом в ожидании объяснений.

— Это Лукьян! — я повысил голос так, чтобы он разнёсся по всему двору. — Посадский из-под Белгорода. Мы с ним вместе прошли турецкий ад — галеру, виноградники и те проклятые горы! Одной верёвкой связанные плыли по холодному морю целую версту…

Лукьян вжал голову в плечи под сотнями пристальных взглядов, но я его не отпустил.

— Слушайте меня, братцы! Без этого человека я бы сейчас здесь не стоял. Он — мой человек. Слышите? Мой! Кто решит его обидеть, словом ли, делом ли — будет иметь дело лично со мной. И спрашивать я буду строго.

Лукьян стоял, часто хлопая глазами, и на его сером, обветренном лице медленно проступила густая краска. Он не привык к таким представлениям, всю жизнь старался оставаться в тени, переводить чужие слова и не высовываться. Но казаки отреагировали именно так, как я надеялся. Толпа одобрительно загудела, кто-то весело выкрикнул приветствие, а рослый детина в рваном чекмене хлопнул Лукьяна по спине так, что тот едва не уткнулся носом в гриву лошади.

Лавр, тот упрямый и ворчливый казак, подошёл к нам. Он молча протянул Лукьяну объёмную кружку, от которой исходил густой аромат знатной медовухи. Толмач на секунду замер, глядя на это подношение как на яд, но потом встретился со мной взглядом, решился и сделал длинный, жадный глоток.

— Добро пожаловать, братец, — басил Лавр, забирая кружку обратно и сам прикладываясь к ней. — Коли Семён за тебя слово молвил — значит, наш. Пей, не стесняйся, у нас тут гостям не отказывают.

Атаман Максим Трофимович поднял руку, и гул во дворе мгновенно стих. Он смотрел на меня с прищуром, в котором смешались и гордость, и какая-то хитринка.

— Ну, раз жив и не привидение, — начал атаман, и в его голосе слышалась командирская властность, — завтра на кругу доложишь по всей форме: где был, что видел у турков и как у татар под носом коней увел. А сегодня… сегодня, казаки, пьём! За то, что Семён вернулся… с того света… живым и здоровым! И за то, что острог наш снова в полной силе!

Двор взорвался таким одобрительным рёвом, что с крыши ближайшего куреня слетели встревоженные воробьи. Всё пришло в движение. Кто-то уже катил из амбара пузатый бочонок, пытаясь выбить затычку прямо на ходу. Ерофей резал огромный кусок вяленого мяса широким ножом прямо на старом мясницком бревне. Я стоял посреди этого управляемого хаоса, смотрел на суету, на радостные лица своих людей и чувствовал, как внутри наконец-то воцарилась тишина. Настоящая тишина. Я действительно наконец-то проснулся после бесконечного кошмара и вернулся в семью. Готов был повторять себе это снова и снова…

«Семья…» — сказал я мысленно себе голосом и интонацией Доминика Торетто.

Белла снова взяла меня за руку. Её пальцы вцепились в мою ладонь намертво, почти до боли, и я понимал — она не