Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

Когда мы вышли во двор, вечер уже уступил место ночи: над степью разлилась густая синева. Посреди двора соорудили большие столы — просто набросали широкие доски на козлы. Весь гарнизон был в сборе. Я огляделся: лиц стало заметно больше. Острог явно укомплектовали.

Я видел много новых парней, которые смотрели на меня с опасливым почтением…

Глава 21

Медовуха и самогон текли рекой. Огромные куски мяса шипели на углях, наполняя воздух ароматом, от которого кружилась голова. Кто-то уже затянул протяжную казачью песню, и её низкий мотив плыл над стенами Тихоновского. Я сидел в центре, ощущая тепло Беллы, и кружка в моей руке казалась удивительно весомой.

Ощущение нереальности происходящего, которое ранее преследовало меня всю дорогу от Синопа, таяло всё больше и больше. Это была моя жизнь, которую я отвоевал у смерти.

Лукьян сидел чуть поодаль, между Лавром и Ерофеем. Посадский выглядел совершенно ошеломленным. Казаки, оценив его участие в нашей авантюре, приняли его с душевной сердечностью. Лавр то и дело хлопал его по плечу, а Ерофей подливал ему в кружку, не забывая подкладывать лучшие куски мяса. Толмач уже нетвёрдо держал голову, его взгляд затуманился.

Я поймал его взгляд через стол. Лукьян, качнувшись, поднял свою кружку, и в его глазах я увидел безмерную благодарность и ту самую связь, которую понимают только те, кто вместе смотрел в глаза бездне. Я поднял свою кружку в ответ. Мы не сказали ни слова — в этом жесте было больше смысла, чем во всех наших ночных перешёптываниях под навесом в горах Анатолии. Мы выжили. И это был единственный тост, который имел значение.

* * *

Поздняя ночь накрыла Тихоновский острог плотным саваном, но жизнь внутри бревенчатых стен и не думала затихать. Костёр в самом центре двора полыхал с неистовой силой, выбрасывая в небо мириады искр, которые тут же растворялись в чернильной вышине. Рыжие, рваные тени плясали на стенах куреней, превращая привычный пейзаж в декорации к какому-то древнему, языческому действу. Гулянка перешла в ту стадию, когда крики сменяются протяжными песнями, а смех становится тихим и глубоким. Воздух застыл, пропитанный ароматом подгоревшего на углях мяса, едким дымом и хмельным духом. За стенами острога в унисон с пьяными голосами заливались сверчки, создавая бесконечный, вибрирующий фон этой невероятной ночи.

Я сидел на широком, обветренном бревне, чувствуя каждой мышцей его шершавую кору. Спина плотно прилегала к дубовому столбу навеса, и эта опора сейчас почему-то казалась мне самой надежной вещью во вселенной. В теле разливалась странная, почти ленивая истома. Это была мягкая, бархатная размагниченность. Хмель приятно туманил голову, размывая острые углы воспоминаний, а тепло от огня заставляло веки тяжелеть. Я смотрел на пламя и ловил себя на мысли, что мир вокруг наконец-то перестал вращаться в безумном ритме.

Белла дремала, привалившись к моему плечу. Я ощущал её мерное, спокойное дыхание, и каждая прядь её тёмных волос, щекотавшая мне шею, казалась благословением. Её рука, маленькая, но крепкая, собственнически лежала на моем предплечье. Даже во сне её тонкие пальцы не разжимались, словно она всё ещё боялась, что я могу испариться, едва она ослабит хватку. Я замер, стараясь не шевелиться, чтобы не спугнуть её покой. В этом доверчивом жесте было больше глубины, чем во всех словах, что мы успели сказать друг другу с момента моего появления в воротах.

Напротив меня, по ту сторону костра, сидел Остап. Языки пламени выхватывали из темноты его суровое лицо. Есаул цедил медовуху из большой кружки и неторопливо, низким рокочущим голосом докладывал мне обстановку. Пока я «гастролировал» по турецким берегам, острог заматерел. Бревенчатые стены дополнительно подновили после ремонта, который последовал за осадой острога, где сражались и я, и фон Визин; перекрытия в угловых башнях усилили, а дозоры теперь выставлялись так плотно, что мышь не проскочит.

— Отбили два набега, — Остап коротко сплюнул в огонь. — Мелочь, Семён. Так, пощипать пытались, прощупать, не ослабли ли мы. Положили десяток татар, своих не теряли. Торговля вот пошла в гору. Торжища теперь раз в две недели проводим, из соседних станиц народ тянется, знают — у нас безопасно.

Захар, присевший рядом с ним, довольно крякнул и поправил свой стальной протез. Блеск металла в свете костра напомнил мне о тех днях, когда мы только планировали превратить его в «киборга».

— Новобранцы твои, есаул, — Захар осклабился, — в настоящих волков выросли. Помнишь рыжего, Игната? Который вечно за бабами охотился? Так он теперь лучший в разведке. Юркий, зараза, как змея в траве. Это ж он тебя со вторым казаком в степи первым углядел. Глаз как у орла стал, и голова на месте — дважды уже водил ребят в Поле, возвращались с добычей и без царапин.

Я слушал их и чувствовал, как внутри разливается спокойное удовлетворение. Система, которую я выстраивал с таким трудом, не развалилась. Она работала. И о вспышках дизентерии ни от кого ничего не слышал.

— А что Григорий? — спросил я, чувствуя, как при упоминании этого имени на языке появляется кислый привкус. — И Орловский наш, любитель кружевных платков? Не шлют ли весточек? Не пытаются ли строить козни издалека?

Остап криво усмехнулся.

— Григорий? Пёс шелудивый… Слыхивали мы, что в Москве он окончательно опустился. Спился в кабаках, обнищал, чуть ли не милостыню на паперти просит. Говорят, разум его и вовсе помутился — с головой же и так беда была, вот и доконало. А Орловский… — Остап махнул рукой. — Сидит приказчиком у боярина… по Крыму у которого интересы есть… на З… какой-то. Тихо сидит, ниже травы, воды тише. Носа на улицу лишний раз не кажет, боится, видать, что казачья пуля и в первопрестольной его достанет.

«У Засекина», — подумал я.

Максим Трофимович подсел к нам поближе. Атаман прихлебнул из кружки и в упор посмотрел на меня. В его взгляде был сухой расчет старого воина.

— Ну как ты, Семён? Постепенно приходишь в себя? — голос атамана звучал почтительно, по-отечески заботливо. — Скажи пока коротко, до круга: что у турок на побережье? Не тянут ли рать? Есть ли сборы, суда готовят? Сколько людей в крепости Синопа и кто ими правит? Не слышал ли про поход на нас? И дороги — какими путями удобнее всего к нам подойти? Нам это сейчас важнее всякого золота.

Я попытался сосредоточиться, но мысли путались, размягченные хмелем и теплом. Перед глазами