Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

на север. К дому. К моему острогу. К людям, которые стали мне ближе, чем все коллеги из прошлой жизни. От этого осознания по всему телу разливалась горячая, какая-то звериная решимость. Я выживу. Я их доведу. И себя доведу.

— Распределяем дежурство, — я прервал поток мыслей, поднимаясь, чтобы подкинуть в огонь еще пару щепок. — Первые четыре часа караулю я. Потом бужу тебя. Огонь нужно поддерживать всю ночь, Лукьян. Если потухнет — замерзнем к чертям, и никакая злость не поможет. Мы сейчас как те кувшины в печи — главное, чтобы жар не ушел.

Лукьян кивнул. Он выглядел изможденным, но в его позе появилось что-то новое — какая-то спокойная уверенность. Перед тем как закрыть глаза и зарыться поглубже в сухую траву, он тихо, почти неразличимо произнес:

— Семён… спасибо, что не бросил. Там, на галере, на виноградниках… Когда миску разбил и турок начал колотить. На горе… Нигде не бросил.

Я ничего не ответил. Просто молча кивнул, глядя на танцующие искры. В горле почему-то снова встал ком, но я его быстро проглотил. Подкинул в огонь увесистый кусок плавника и уставился на север. Там, за горизонтом, за сотнями верст степи, стоял мой Тихоновский острог. Он казался сейчас далеким, как другая планета, почти призрачным… но я знал, что он реален. Так же реален, как пульсирующая боль в моих стертых, соленых ступнях. И я дойду. Ёпта, я обязательно дойду.

* * *

Я смотрел на Лукьяна, и в голове моей крутилась только одна фраза: «Краше в гроб кладут». Посадский сидел на земле, обхватив колени, и его била такая крупная дрожь, что зубы выстукивали какой-то безумный ритм. Кожа у него была цвета старой овсянки, а глаза провалились так глубоко, что казались просто двумя черными дырами.

— Слушай меня, Лукьян, — я присел рядом, чувствуя, как мышцы ног протестуют против каждого движения. — Мы никуда не пойдем. Ни сегодня, ни завтра.

Он вскинул голову, и в его взгляде мелькнул ужас.

— Как… как никуда, есаул? А если Мехмед? Если татары?

— Если мы сейчас попремся в степь, ты сдохнешь через три версты, — я отрезал это максимально жёстко, чтобы у него не возникло желания спорить. — А я не для того тебя из Синопа тащил, чтобы прикопать под первым же кустом терновника. Думаю… четверо суток, Лукьян. Сидим здесь, обрастаем жирком, если найдем его, и учимся снова ходить, не путаясь в собственных ногах. Это приказ.

Лукьян лишь шумно выдохнул и уронил голову на колени. Он был сломлен физически, и мне нужно было склеить этого человека заново.

Утро следующего дня встретило нас пронзительным криком чаек. Я поднялся, чувствуя, как тело наливается свинцовой неповоротливостью. Желудок сводило так, будто там поселился голодный еж. Нужно было решать вопрос с провиантом. Тот запас, что дал Хасан, таял на глазах, а нам предстоял путь, по сравнению с которым переход по пещерному лазу в Аппалачах из «Спуска» показался бы лёгкой прогулкой.

Я нашел на берегу длинную, выбеленную солью и высушенную солнцем жердь — крепкую, как кость старого мамонта. Покрутил в руках, примериваясь. Нож мой, прошедший со мной через все передряги, впился в дерево, снимая стружку. Я затачивал конец, стараясь сделать его максимально острым и тонким. Из Хасановой верёвки я соорудил петлю на другом конце, чтобы древко не выскользнуло из мокрой руки (подровняв её длину).

— Идешь на охоту, есаул? — подал голос Лукьян. Он выглядел чуть лучше, в глазах появилось подобие осмысленности.

— На рыбалку, посадский. Сиди тут тихо.

Глава 16

Я вышел на мелководье. Вода была прозрачной, как слеза младенца, и ледяной, как сердце кредитного специалиста. Я замер, превратившись в статую. Солнце слепило, отражаясь от водной глади, и мне приходилось щуриться, высматривая тени. Вот она. Крупная кефаль, лениво шевеля плавниками, скользила над песчаным дном.

Мир сузился до острия моего импровизированного копья и этого серого пятна в воде. Я не дышал. Ждал, когда рыба подойдет ближе. Удар! Жердь ушла в воду с коротким всплеском, вибрация от толчка отозвалась в плече. Мимо.

Я не чертыхнулся, только крепче сжал дерево. Навык — штука наживная. К обеду, когда спина уже горела под солнцем, а ноги окончательно онемели от холодной воды, на берегу подпрыгивали три приличные рыбины. Граммов по восемьсот каждая. Для двух голодных оборванцев — королевский пир.

— Ого… — Лукьян даже приподнялся, глядя на улов, когда я вернулся. — Ты их как… молитвой заговорил?

— Ага, молитвой святого Острого Копья, — я хмыкнул, вытирая руки о штаны. — Собери плавника побольше, Лукьян. Но жечь будем только когда стемнеет. Не хватало еще, чтобы какой-нибудь береговой дозор наш дым увидел. Ночью менее заметно.

Мы ждали сумерек, как величайшего блага. Когда солнце наконец утонуло в море, окрасив горизонт в малиновые тона, я развёл крохотный костерок в самой глубине нашей каменной ниши. Вечерний бриз, как я и рассчитывал, уносил запах жареной рыбы далеко и без остатка.

Рыба шкварчала на углях, исходя жиром. Запах был настолько божественным, что у меня темнело в глазах. Мы ели молча, обжигая пальцы и не обращая внимания на золу, прилипшую к мясу. Это была самая вкусная еда в моей жизни — никакой мишленовский ресторан не сравнился бы с этим подгоревшим на углях куском кефали.

— На два дня растянем, — сказал я, облизывая пальцы. — Воду я в бурдюки набрал из того ручья, что в версте отсюда в море впадает. Горчит немного, но пить можно.

Лукьян кивнул, его щёки впервые порозовели.

Все эти дни, пока мы отсиживались в скале, я восстанавливал в голове карту снова и снова, мысленно оттачивая детали пути.

— Слушай и запоминай, — молвил я серьёзно. — Как восстановишься — двигаемся только ночью. Днем степь прозрачная, как витрина. Конный разъезд увидит нас за пять верст, а мы их — нет. Поэтому расклад такой: ночью пашем, как проклятые, днем — спим в самой глубокой дыре, какую найдем.

Лукьян сглотнул, глядя в темноту, где ухала какая-то ночная птица.

— А если… если они нас заметят?

— У нас есть система сигналов, — я не дал ему развить тему страха. — Два коротких свиста — это «угроза, замри». Хоть змея тебя за задницу укусит, не шевелись. Один длинный — «путь чист, можно вылезать». Повтори.

Лукьян свистнул. Жиденько так, вяленько, неуверенно.

—