Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице. - Евгений Ключников

И всё же он не мог отдыхать.

Красная нить матроны Ильзы Клар указывала на закрытый торг, где до следующего заката должны были выставить печать временного хранителя детских записей, шкатулку закрытого наследства и «право на незавершённого Читающего». Это право было о Никоне. Не о его согласии, не о его даре, не о его работе. О праве. Слово стояло на карточке Третьей руки так спокойно, будто человек действительно может быть лотом, если старая долговая книга ещё не отпустила его до конца.

Но сейчас Никон смотрел не на карточку.

Он смотрел на Мирану.

Она стояла у окна, спиной к лавке, и делала вид, что изучает улицу. На самом деле улица была почти пустой. После ночных событий «Костяной Заклад» снова стал местом, мимо которого люди проходили быстрее, чем обычно. Те, кто видел пепельные плащи, не хотели иметь дела с лавкой. Те, кто слышал ночной удар, делали вид, что ничего не слышали. Те, кто мог быть связан с Третьей рукой, держались дальше, потому что рынок временно отступил и не любил лишних свидетелей собственных неудач.

— Ты всё время смотришь, — сказала Мирана, не поворачиваясь.

— На тебя?

— Нет, на потолок. Конечно на меня.

— Думал.

— Это хуже.

— Почему?

— Когда люди вроде тебя думают, они потом говорят: «можно я посмотрю одну вещь?» — и у кого-нибудь начинается новая жизнь, обычно неприятная.

Саверий поднял глаза от формы.

— Редкий случай точной характеристики.

— Я тоже учусь у лучших, — сказала Мирана.

Никон не улыбнулся.

— У тебя есть амулет.

На этот раз она повернулась.

Не резко. Медленно. Очень спокойно. И именно это спокойствие сказало больше, чем если бы она выхватила нож. Рука, лежавшая у пояса, не поднялась. Глаза оставались холодными. Только по лицу прошла тень: не страх даже, а мгновенное решение закрыть все двери, через которые кто-то может войти внутрь.

— У многих есть амулеты, — сказала она.

— Не такой.

— Ты его не видел.

— Видел край. Когда ты спала у печи после известковых ям. Потом в приюте, когда наклонилась над куклой. Ты всё время носишь его под рубахой, на кожаном шнуре. Не снимаешь даже когда меняешь плащ. И касаешься, когда говоришь о Доме ничьих.

Мирана молчала.

Саверий отложил перо.

— Никон.

— Я не предлагаю читать силой.

— Уже лучше.

— Но она выросла рядом с приютом. Её почти забрали. Она помнит детей, которых называли ничьими. И если у неё есть личная вещь с тех лет, она может хранить след — не только её, но и того, почему она избежала переписи.

Мирана усмехнулась.

На этот раз зло.

— Вот. Уже началось. «Личная вещь». «След». «Почему избежала». Ты даже говоришь как человек, который раскладывает меня на стол вместе с куклой, пуговицей и обломком дощечки.

— Я не это имел в виду.

— А что? Что я полезная улика?

Никон замолчал.

Потому что возразить сразу было слишком легко и потому неправда. Да, он хотел помочь. Да, он боялся за неё. Да, он понимал, что амулет может открыть важный след. Но в этом и была грязная опасность дела: человек, которого хочешь спасти, одновременно становится носителем информации. Третья рука именно так и думала. Только называла это ценой, пользой, следом, лотом. Если Никон не будет осторожен, он начнёт говорить другими словами, но смотреть тем же взглядом.

— Прости, — сказал он.

Мирана чуть прищурилась.

— Быстро.

— Потому что ты права.

— Это подозрительно.

— Я хочу помочь. И хочу узнать. Оба желания есть. Если скажу, что только помочь, совру.

Саверий тихо хмыкнул.

— Сегодня день пугающей честности. Надо закрыть лавку, пока клиенты не привыкли.

Мирана не отвела взгляда от Никона.

— Я не вещь.

— Знаю.

— Не дощечка. Не кукла. Не лошадка, которая показывает дорогу. Не пуговица, которая стучит, если правильно назвать имя.

— Знаю.

— Нет, не знаешь. Ты сам наполовину запись в чужой книге и всё равно смотришь на других так, будто можешь вытащить из них правильную строку. Ты хочешь помочь? Хорошо. Но помощь в этом городе слишком часто начинается словами: «дай я узнаю, кем ты была до того, как сама решила, кем быть».

Никон почувствовал, как фраза попала глубже, чем он ожидал.

Саверий молчал.

Эдмар поднял голову, слушая. На лице старика было понимание человека, который однажды отдал часть имени не потому, что не ценил его, а потому, что любил семью сильнее себя. Нелла спала, но во сне крепче сжала рукав брата. Тев не проснулся.

— Ты боишься, что амулет скажет другое имя, — сказал Никон.

Мирана сразу ответила:

— Конечно боюсь.

Без бравады.

Без усмешки.

Прямо.

— Если он скажет, что я не Мирана, что тогда? Я перестану быть собой? Или ты начнёшь говорить: «это не настоящее имя, вот старое, правильное»? Я всю жизнь выживала как Мирана с Мёртвой улицы. Меня так знают проводники, торговцы, крысоловы, прачки, воры, дети под мостом и люди, которые не спрашивают лишнего. Это имя я сама удержала. Не матрона. Не храм. Не книга. Не рынок. Я. Если какая-нибудь железка на шнурке скажет, что когда-то меня звали иначе, я что — должна поклониться и поблагодарить за правду?

— Нет.

— А если там не хорошая правда? Если я была записана в приюте? Если меня тоже почти продали? Если моё имя выжило не потому, что я была хитрее, а потому, что кто-то просто ошибся в букве? Что мне с этим делать?

Никон ответил не сразу.

Он думал о прежнем Никоне Гравере. О теле, в котором очнулся. О долге, который не подписывал, но носил. О записи, которая считала его частично совпадающим: тело полное, имя полное, воля нестабильная. Он тоже жил под чужим именем. Или, точнее, под именем человека, который умер, пытаясь вырваться. И пока не знал, что будет означать полное освобождение. Станет ли он Егором снова? Останется ли Никоном? Имеет ли право вообще выбирать, если тело было чужим, долг — чужим, а борьба уже стала его собственной?

— Не знаю, — сказал он наконец.

Мирана моргнула.

— Что?

— Не знаю, что тебе с этим делать. Правда не всегда освобождает сразу. Иногда сначала ломает. Иногда ничего не