Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице. - Евгений Ключников

Глава 27. Встреча под мостом.

К вечеру стало ясно, что Лапшин не собирается позволять им выбирать место следующей встречи. Он снова вышел на связь не через открытый канал, не через мастерскую Лешина и не через человека, которого можно было спокойно взять, изолировать и разворачивать по правилам Ратникова. Сообщение нашли там, где его мог заметить только тот, кто уже смотрел не на бумаги, а на стыки между ними: в щели под старой металлической накладкой на схеме мостовых переходов, принесённой Астаховым из железнодорожного архива. Листок был тонкий, почти прозрачный, сложенный вчетверо, с несколькими словами, написанными карандашом тем же быстрым, разорванным почерком, который Нина Орлова уже признала почти наверняка лапшинским: «После второго грузового. Нижняя балка. П. лично. Мост слышит сумму». Ни подписи, ни длинного объяснения, ни уверений в подлинности. Только место, время и фраза, похожая одновременно на пароль, предупреждение и издевательство над всеми, кто пытался превратить Михаила Григорьевича в нормальный оперативный объект.

Кравцов прочитал записку, не меняя лица, потом положил её на стол так аккуратно, будто боялся, что бумага сама по себе взорвётся.

— Нет, — сказал он.

Ратников поднял глаза.

— Вы ещё не слышали план.

— Потому и говорю заранее. Чтобы не тратить время. Водокачка, скрытый проход, люди у путей, стрельба, Лапшин опять исчез. Теперь мост. Нижняя балка. Ночь. Отличное место, чтобы подстрелить человека и потом объяснять, что он сам полез туда ради своих таинственных разговоров.

Астахов стоял у карты, сложив руки на груди, и смотрел на мостовой переход с тем выражением, с каким железнодорожник смотрит на чужую уверенность в лёгкости рельсов. Он не вмешивался сразу. Дождался, пока Кравцов закончит, потом сказал:

— Место плохое для засады, если его правильно закрыть. И хорошее для короткой встречи, если человек не хочет заходить в помещение. Под мостом шум после состава держится долго, сверху видно плохо, снизу можно уйти вдоль берега. Но да, если поставить стрелка на ферме и второго у насыпи, человек под нижней балкой окажется в мешке.

— Благодарю, — сухо сказал Кравцов. — Теперь я окончательно спокоен.

Руднев сидел за столом и смотрел не на Кравцова, не на Ратникова, а на фразу «мост слышит сумму». После водокачки Лапшин уже объяснил достаточно, чтобы эта фраза не казалась украшением. Мост действительно слышал сумму: вес каждого вагона, ритм колёс, нагрузку на балки, напряжение в опорах, дрожь земли под водой. Ни один вагон сам по себе не был мостом. Ни одна заклёпка не была поездом. Но вся конструкция принимала итог целиком. Так же, возможно, работал и аппарат сводных оснований. Каждый маленький документ, каждая справка, каждая смягчённая формулировка, каждая задержка регистрации казались отдельными. Счетовод слышал сумму. Или делал так, чтобы сумма сложилась в нужную тяжесть.

— Он хочет говорить о механизме, — сказал Руднев.

Кравцов резко повернулся к нему.

— Конечно, хочет. Он вообще, кажется, любит говорить о механизме в местах, где удобно стрелять.

— До сих пор его сведения проверялись.

— И до сих пор он уходит, а мы остаёмся с кровью, загадками и вашим лицом, которым вы светите в каждой его ловушке.

— Семён Ильич, — вмешался Ратников, — эмоция понятна. Но не является решением.

— Зато иногда спасает живого человека быстрее, чем ваше решение.

Ратников не повысил голос.

— Если бы мы действовали только эмоцией, Руднев уже был бы мёртв после первого протокола. Вы сами это знаете.

Кравцов замолчал, но видно было, что не отступил. Просто удержал спор внутри, чтобы не дать Ратникову удобный повод отстранить его от операции.

Нина Орлова стояла у окна, держа в руках копию записки. Она ничего не сказала, но Руднев видел, как изменилось её лицо. После водокачки, после подтверждения, что Лапшин жив, в ней появилась надежда, которую она тут же попыталась спрятать. Теперь надежда стала тревожнее. Михаил Григорьевич был ранен. Истощён. Его уже пытались убить. И всё равно он продолжал назначать встречи так, будто тело — всего лишь неудобный предмет, который обязан дойти до следующей точки, пока мысль не передана.

— Он не выйдет к группе, — сказала Нина наконец. — Только к Павлу Андреевичу.

— Поэтому Павел Андреевич и не пойдёт, — отрезал Кравцов.

— Пойдёт, — сказал Ратников.

Кравцов посмотрел на него так, будто услышал измену.

— Виктор Сергеевич.

— Пойдёт под прикрытием. И только если место будет проверено настолько, насколько возможно без срыва встречи. Лапшин уже передал сведения, которые вывели нас на промежуток обработки первичных сообщений. Если он хочет дать следующий слой, мы не имеем права игнорировать. Но и доверять не будем.

— Он требует лично, — сказал Руднев. — Если вместо меня пойдёт кто-то другой, разговора не будет.

— А если он требует лично, потому что именно вас хотят убрать? — спросил Кравцов.

— Тогда это тоже надо проверить.

— Вы стали говорить как Ратников. Это уже медицинский случай.

Астахов, не отрываясь от карты, произнёс:

— Под мостом есть четыре подхода. Два очевидных, два неприятных. Если хотите, чтобы встреча состоялась, очевидные перекрывать грубо нельзя. Если хотите, чтобы Руднев вышел живым, неприятные надо держать. Сверху ферма, снизу берег, справа старая техническая тропа, слева заросший водоотвод. Удобно стрелять с верхней полки. Удобно уйти через водоотвод, если знать, где камень выбит. Место старое. Железнодорожники такие дырки помнят лучше карт.

— Значит, вы будете вести схему, — сказал Ратников.

— Буду.

— Кравцов — нижний берег и группа перехвата. Не подходить к балке без сигнала.

Кравцов сжал челюсть, но кивнул.

— Нина Сергеевна остаётся на связи и сверяет старый канал. Если появится второе сообщение или повтор старого пароля, немедленно докладывает. Серов контролирует шифровальную и телефонную линию по мостовым переходам. Отдельный контрольный вариант времени будет только у его контура. Если этот вариант всплывёт — знаем, где течёт. Гордеев ведёт опись. Руднев входит после второго грузового состава. Время разговора — двенадцать минут.

— Двадцать, — сказал Кравцов.

— Двенадцать.

— Он ранен. Будет говорить медленно.

— Или тянуть время.

— Семнадцать.

— Пятнадцать, — сказал Астахов, не поднимая глаз. — После второго грузового до маневровой подачи сорок две минуты, но шум и вибрация после состава держатся недолго. Если разговор затянется, всё, что движется сверху, будет слышно хуже. Пятнадцать минут достаточно, чтобы сказать главное, и недостаточно, чтобы человек решил уйти гулять по