Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице. - Евгений Ключников

— Не лезть!

— Он уходит!

— Вижу!

— Он ранен!

— И вы будете, если полезете туда следом!

— Семён Ильич!

Кравцов вцепился в него так, что заболели плечо и рёбра.

— Головой, Павел Андреевич! Не ногами! Вы сами это всем говорите! Он дал сведения — значит, не убивайте их вместе с собой!

Руднев застыл. Водоотвод уже проглотил Лапшина. Только вода дрожала у камня, да на мокром берегу оставалась тёмная полоса крови. Сверху стрельба стихала. Одного нападавшего, кажется, взяли на ферме. Второй ушёл в сторону насыпи. Третий, если был, так и не показался. Мост снова начинал звучать обычной ночной сыростью, но теперь в этом звуке было что-то неправильное, будто металл ещё помнил выстрелы.

Ратников появился через несколько минут. Он пришёл не бегом, но очень быстро, с двумя сотрудниками прикрытия. Оценил обстановку одним взглядом: Руднев жив, Кравцов рядом, Лапшин ушёл через водоотвод, один человек ранен у берега, на ферме задержанный, у насыпи следы отхода.

— За ним? — спросил Кравцов.

— Нет, — сказал Ратников.

— Он истечёт кровью.

— Если полезем вслепую, можем добить его сами или потерять ещё людей. Астахова сюда. Проход проверить сапёром. Выходы перекрыть дальним кольцом. Без паники.

— Он сказал, что к берегу ведут, — произнёс Руднев. — Что хотят увидеть, кого я спасаю первым.

Ратников посмотрел на него внимательно.

— И вы?

— Я попытался спасать его.

— Ожидаемо.

— Это упрёк?

— Это факт. И, возможно, расчёт противника.

Кравцов резко сказал:

— Он не пошёл за ним.

— Вижу.

— Это тоже факт.

— Запишем.

В другое время Кравцов вспыхнул бы от такой сухости, но сейчас только отвернулся к мосту. Поднявшийся на ферму сотрудник крикнул, что задержанный жив, но ранен в ногу. При нём обнаружили пропуск ремонтной бригады, подлинный по печати, но выданный на фамилию человека, который, по предварительным сведениям Астахова, должен был находиться на другом участке. Документ снова пришёл раньше человека. Или вместо человека. Счетовод продолжал говорить своим любимым языком.

Дальнейшие полчаса прошли в служебном хаосе, который Ратников пытался удержать в форме. Раненых вывели. Задержанного сняли с фермы и отправили отдельно. Нижний берег прочесали. Водоотвод проверили только на несколько метров: дальше он уходил в старую техническую галерею, частично затопленную, с двумя боковыми ходами. След крови был, но быстро терялся на мокром камне. Астахов сказал, что если Лапшин заранее знал галерею, мог выйти к старому путейскому сараю или к береговой тропе за внешним кольцом. Кравцов выругался так, что даже Астахов посмотрел с уважением. Ратников приказал не расширять погоню без схемы: слишком легко было гнаться за раненым человеком прямо в следующую засаду.

На обратном пути в машине пахло мокрой тканью, порохом, железом и кровью. Руднев сидел напротив Кравцова, прижимая к груди руку, которую снова повредил, когда пытался удержать Лапшина. Семён Ильич молчал. Это было хуже обычной ругани. Ратников сидел рядом и записывал короткие пункты на планшете, потому что даже дорога после перестрелки не освобождала от обязанности превращать хаос в документ.

— Перескажите, — сказал он.

Руднев пересказал. Не всё. Не личное про «Павел умер не полностью», не прямые слова о том, что Лапшин видит в нём нечто без служебной категории. Но главное по Счетоводу передал точно: не одинокий предатель, аппарат сводных оснований, право исправлять первичные справки до приказов, доступ к транспортным данным и следственным версиям, гладкий голос, отрицание риска вместо подтверждения безопасности, второй редактор, старший согласователь, человек, который нормализует чужие правки и делает документы пригодными для подписи выше.

Кравцов слушал, не перебивая. Когда Руднев закончил, Семён Ильич сказал тихо:

— Значит, он пишет не только событие. Он пишет дело после события.

— Да.

— Поэтому ваш первый протокол был так хорош.

— Да.

— Поэтому Нину почти провели как связную.

— Да.

— Поэтому Серова так удобно было сделать агентом.

— Да.

Кравцов отвернулся к тёмному окну.

— Сволочь.

Ратников уточнил:

— Лапшин сказал искать второй лист у Нины?

— Да. И повтор фразы «оснований не установлено» там, где её не должно быть.

— Что значит второй лист? Она уже получила один.

— Он сказал: не тот, что уже нашли. Второй настоящий. В старых журналах.

— Значит, в рабочую комнату сразу. Нину не отпускать от материалов до проверки. Серову дать только фразы, без источников. Астахова — на схемы мостовых переходов и пропуск задержанного. Кравцов — задержанный на ферме и ремонтная бригада. Гордеев — штатные схемы согласовательского аппарата. Руднев — письменный доклад по словам Лапшина. Без пропусков.

Последняя фраза была не случайной. Ратников понимал, что Руднев пропускает часть. Пока не давил прямо, но обозначил: замечено.

В рабочей комнате Нина поднялась сразу, как они вошли. Её взгляд на мгновение задержался на Рудневе — жив, стоит, кровь не его или не вся его — потом перешёл на Ратникова.

— Михаил Григорьевич?

— Жив, — сказал Руднев. — Ранен. Ушёл через технический проход под мостом.

Она закрыла глаза. Не от облегчения, а от усталости. Возможно, человек не может бесконечно слышать «жив, но снова исчез» и не чувствовать, что слово «жив» каждый раз становится тоньше.

— Он сказал, у вас второй лист. В старых журналах. Не тот, что уже нашли.

Нина сразу повернулась к столу. Гордеев уже доставал коробку с материалами Лешина, копиями старых регистрационных книг и бумагами, которые Нина просматривала после водокачки. На этот раз искали не конверт и не явный тайник. Искали повтор фразы. «Оснований не установлено». Серову дали несколько обезличенных строк. Он сел отдельно и начал смотреть на ритм текста. Астахов, вернувшийся позже, с мокрым рукавом и грязью на сапогах, молча взял пропуск задержанного и схемы мостового перехода. Кравцов ушёл допрашивать стрелка с фермы. Ратников остался у общего стола.

Второй лист нашли не сразу. Собственно, это был не лист, а несколько маленьких отметок на полях старого регистрационного журнала. Нина первой заметила, что в трёх разных записях Лешин почему-то подчёркивал одинаковую канцелярскую формулу в квитанциях, хотя к ремонту часов она отношения не имела. Рядом мелко стояли номера документов. Когда Гордеев поднял копии по этим номерам, все увидели то, о чём говорил Лапшин: разные материалы, разные ведомства, разное содержание — и один гладкий, одинаково выровненный голос.

«Оснований для сохранения ограничения не установлено».

В путевой справке это означало снятие ограничения на пропуск составов через ветку, где фактический