Моя космонавтика и другие истории - Леонид Каганов

– Я битрансгендер, – отвечает Тони. – Как трансгендер, только больше в квир, к би. Родилась в мужском теле, потом перешла в женское, но без отрицания своей мужской природы. Принимаю себя как есть.

– Чего? – говорю тупо.

– У меня полная коллекция половых органов. Мой секс-позитив не ограничивается рамками одного пола, я могу испытывать всю гамму.

– То есть и член, и…

– Что тебе больше нравится.

– Мне что-то, – говорю, – не нравится… Ты уж извини, я… Это для меня слишком новая идея. И… как бы это выразиться. Мне кажется, два члена в одной комнате как-то много.

– Ты гомофоб? – удивляется Тони, и я вижу, что она смертельно обижена. – Нет, бывают обстоятельства, я все понимаю. Если у тебя девушка другая или парень, тут я хоть могу понять. Или если тебе нравится только вагина, а вагины у партнера нет. Или ты говоришь: котик, это слишком болезненное открытие, я тебя люблю, как ты говорил вчера, но мне нужно время, чтобы преодолеть стереотипы…

– Слушай, Тони, я, наверно, не преодолею стереотипы, – говорю.

– И все это из-за лишнего члена? Хочешь, я его отрежу? Или ты настолько патологически нетолерантен?

– Да, – говорю. – Вот то слово, которое я искал! Я патологически нетолерантен и принимаю себя как есть.

– Может, и я должна быть к тебе нетолерантна? – говорит Тони, обиженно поджав губы.

– А ко мне-то почему?

– Ну все-таки ты афроамериканец… и с ограниченными возможностями…

– Что?! – вскакиваю я, и протез подворачивается.

Тони помогает мне подняться, но я отталкиваю ее и бегу к зеркалу. На меня смотрит незнакомое лицо метиса – кучерявые волосы, большие губы, широкие ноздри. Добрый вечер, мистер Эдвард Сноу, снежок. Что ж мы, сука, наделали?!

* * *

За Иваном мы гнались долго, через березняк, через поля. Гнались жестоко, с выдумкой. Он создавал – мы не верили и разрушали. Мы создавали – он не верил, и все лопалось. Боевые роботы, пожары, атомные бомбардировки – вся фантазия комиксов. Но Иван уходил все дальше. А у нас с Тони был приказ – не дать ему добежать до своего матраса и упасть, где бы этот его матрас ни был. Без Скотти нам было тяжело, но все-таки нас было двое, а он – один.

И он, конечно, был силен, этот русский Иван. Даже не то чтобы сильнее – изобретательней.

Но в какой-то момент мы поняли, что он теряет силы, а чуть позже он просто побежал от нас – через бурелом, через свой березняк, кусты и подберезовики.

И нам бы догадаться, что тут что-то не так, но он бежал, и бежал, и прыгал из стороны в сторону, а мы за ним, потому что он явно знал куда.

И только когда нога Тони вдруг ушла вниз и она рухнула по пояс, я увидел это: желтые осенние листья, из-под которых проглядывала ослепительная чернота, словно нефть. Тони тоже это поняла и напоследок вскинула ко мне руку…

И если бы мозг среагировал мгновенно, я бы, конечно, эту руку схватил и успел Тони вытащить. Но… это была рука не девушки и не парня. И… нет, не то что я брезгую. Это как в ванной, в гостях. Тебе надо вытереть руки, а перед тобой три полотенца. И нет ничего страшного вытереть руки любым. И если это гостиница и все три новые, ты бы кинул ладони в ближайшее полотенце, и все. Но проходит доля секунды, пока мозг взвешивает: чье оно, это полотенце? Можно ли мне запустить сюда свои чистые руки?

И вот в эту долю секунды Тони ушла в черноту. Гомофобия на уровне мозжечка, мимо разума.

Я только задним числом осознал, что мог кинуть ей руку, но почему-то не кинул…

И тогда я погнался за Иваном чтобы его уничтожить.

За Тони. За Скотти. За Мартина.

А Иван деловито прыгал с кочки на кочку, и я прыгал за ним, и теперь уже понятно, что это самая настоящая черная топь, самое днище юнгера – здесь уже не было листьев на гладкой черноте, а только плоские кружки кочек, все реже и реже.

Наконец Иван остановился и повернулся ко мне.

Кружок, на котором он стоял, медленно уменьшался в диаметре. Я посмотрел под ноги: моя кочка тоже уменьшалась.

Иван огляделся, выбрал кружок побольше и перепрыгнул на него. Я обернулся: назад пути не было – кочки, по которым я сюда скакал, съеживались одна за другой и с хлопком растворялись в черноте, а вместо них появлялись другие.

– У нас в России, – буднично произнес Иван, – эта игра называется «Перестройка». Мы в нее уже умеем играть, а вы нет.

– Сволочь!!! – заорал я, приплясывая на сжимающейся кочке.

И вспомнил, что победить в юнгере можно только архетипами.

– Ты – русский! – заорал я. – У тебя – матрешка и балалайка!

Это немного помогло.

На шее Ивана появилась балалайка, а карманы штанов выгнулись от матрешек.

Иван стал тяжелее, кочки под ним стали таять с двойной скоростью, а балалайка мешала быстро перепрыгивать.

– А зато вы, американцы, тупые! – весело крикнул Иван.

Заклинание оказалось куда серьезнее, чем могло показаться.

Мозг словно выключился: мысли в моей голове выстроились в шеренгу и стали ворочаться медленно-медленно. До боли, до отчаяния, ничего не получалось придумать в ответ!

– А у вас медведи ходят! – закричал я.

Вот это было вообще ошибкой.

Иван расхохотался.

Рядом с ним на кочке появился здоровенный бурый медведь, кочка тут же наклонилась под его весом, и медведь скатился с нее в черную нефть, подняв столб брызг.

И пошел на меня, угрожающе рыча!

В черной жиже зверюга чувствовала себя как дома. И черт его знает, будет ли эта тварь бестелесной, когда до меня доберется.

Но и Ивану не повезло: он тоже свалился с кочки в черную жижу и теперь держался обеими руками за кружок, который продолжал сокращаться.

Впрочем, Ивана это, казалось, не волновало.

– Зря ты это все затеял, американец, – крикнул он. – Хотел нам нагадить, а теперь сам в дерьме! Посмотри, до чего ты свою страну довел, я уж про мою не говорю. Знаешь, в чем правда, американец? Русских не победить. И русские не сдаются. Вот такие тебе архетипы!

– Есть еще один архетип! – вспомнил я. – Американского ястреба не напугать русским медведем! А русские… русские гибнут геройски!

Медведь обиженно взвыл и исчез. Кочка, за которую держался Иван, продолжала сокращаться.

– Ты забыл еще один архетип! – задорно