Моя космонавтика и другие истории - Леонид Каганов

И многие слова узаимствовали… (Смешной у Пшенецкого все-таки акцент.) Юрка тоже имеет степное происхождение. Юрка – называется дом в степи. А второе значение – это когда степная мышь забегает в норку с таким звуком. Юрка – и дома. В общем смысле это у русских дом означает… И я просто по глазам понимаю, что Пшенецки не знает, а сочиняет на ходу. Все-таки по вранью эксперт я, а он – по истории.

В общем, они все кричат, а я смотрю на Тони и Скотта и снова гадаю: трахает он ее или нет? И тут слышу, Мартин говорит:

– Дадим слово нашим оперативникам! Леди, что ты думаешь?

Встает Тони. Красивая…

– Ну я подтверждаю исчезновение Гарри, – говорит. – И вижу грубые следы подделки реальности. Например, при мне была песня знаменитая «Спейсман Гарри» Дэвида Боуи, считалась гимном космонавтики. А сейчас вместо нее на тот же мотив поют мутный текст о том, как у космонавта что-то пошло не так и он пытается в центр достучаться, объяснить, что с ним случилось, но не может выразить словами. Расцениваю как сигнал всем нам.

Смотрю на нее и умиляюсь: какая же умница. Мартин подтверждает, что это типичная история для больших культурных изменений. Встает Скотт.

– Я, – говорит, – уже писал в рапорте, и еще раз повторю, что это связано с Эдом и F-35. Усомнился в нашем самолете – расшатал космонавтику. Я думаю, в этом дело. Но прошу его, конечно, не наказывать на первый раз…

Вот же сука, да? Приходит моя очередь.

– Слушайте, – говорю, – я человек новый, не все пока понимаю… Но вот мы все время ходим и гадим русским. А не может быть такого, что тем самым мы и себе что-то портим?

Ну тут они все зашумели…

Короче, отвечают, что нет. Украсть космонавта Гарри можно, только украв космонавта Гарри.

– Ладно, – говорю. – Это был первый вопрос, теперь второй. А не может быть такого, что у русских тоже есть своя Юнгерваффе и это был их матрас в юнгере?

И смотрю: старик Мартин кивает и морщится.

– Это, – говорит, – вообще информация с грифом высшей секретности. Юнгерваффе было две. Наша – большая трехместная – вывезена из развалин института в Бремене. У русских – личная Юнгерваффе Гитлера, одноместная. Захвачена Красной армией при штурме бункера. Больше машин нет, технологии утеряны. Но вряд ли русские могут ею пользоваться. Мы же подписали пакт о взаимном уничтожении Юнгерваффе, обменялись кадрами уничтожения своих машин еще в сорок пятом, а мы им…

– Но мы-то, – говорю, – свою не уничтожили. Может, и они не уничтожили? И пока мы топчем их кукурузу, они тоже бродят где-то в юнгере и выкрали нашего космонавта Гарри?

– Это как же, выкрали? – говорит Скотт.

– Не знаю, – говорю. – Послали русские в юнгер своего Ивана, тот разыскал Гарри, посадил в свою машину, сказал, поехали…

Все снова принялись шуметь, пока Мартин не стукнул ладонью по столу и встал.

– Пустые фантазии! – сказал он. – У нас нет никаких подтверждений, что русские ходят в юнгер.

– Простите, – говорю, – но я писал в рапорте про матрас, который мы нашли в лесу, и как я об него споткнулся. Так вот: я не просто споткнулся, я на него упал, как на собственный, и на секунды вывалился в такую же машину, как у нас, только меньше размером. И если это не русская Юнгерваффе, то что это вообще со мной было?

Воцарилась тишина.

– Ладно, – говорит Мартин. – Вынужден признать, что русские перешли к активным действиям. Последние шестьдесят лет я говорил, что этого не случится. И кроме обмена мелкими пакостями, ничего быть не может. Но я ошибался. Вмешательство в историю нашей космонавтики – такое мы простить не сможем. Я сегодня доложу президенту, что нас ждет война в юнгере. Какие есть идеи?

Все принялись по очереди выступать, но мне запомнился только Скотт.

– Мы, – говорит, – его матрас скинули в овраг, и, может, он его больше не найдет. Но я все равно предлагаю устроить в юнгере засаду и подкараулить русского Ивана!

– Ну и что ты с ним сделаешь? – подает голос Фред. – Руками схватишь пустоту?

– Будем биться! – отвечает Скотт. – Мы сильны! Наши архетипы сильнее!

– А если он тоже силен?

– Утопим в черноте! – отвечает Скотт. – Пусть умрет и станет легендой.

Фред качает головой:

– Как же вы его уговорите туда нырнуть?

Скотт задумывается, но только на мгновение. А дальше этот балбес вынимает из кармана воздушный шарик – резиновый такой, длинный, и начинает его надувать! И все сидят в шоке: что это значит?! А Скотт выдул такую длинную палку, на одном конце накрутил две петли, гордо поднимает ее над столом и говорит:

– Тогда предлагаю ударить его по лицу этим архетипичным оружием!

– А что это? – аккуратно интересуется Мартин в наступившей тишине.

– Это Гомосексбомб! – гордо отвечает наш идиот. – Надувная модель пениса. Я верю, что, если им ткнуть Ивана, он вернется в свой мир педерастом! И это может иметь глобальные последствия! Мы превратим Россию в педерастию! Я верю в это! А раз верю, значит в юнгере это сработает! Хай! – заканчивает он и скрещивает ладони в секретном знаке.

Мартин морщится.

– Садись, Скотт, – говорит он. – Ты уж извини, сынок, твоя тупость отличное оружие для работы в юнгере, но стратег из тебя совсем неудачный. Что Эдвард скажет?

Думаю, поделом тебе, Скотт.

Теперь все на меня смотрят, и Тони тоже.

И я чувствую прилив вдохновения:

– А я вот что думаю. Чем пакостить России, нам бы лучше заняться своими проблемами! – Все начинают шуметь, но я поднимаю руку: – Я еще не закончил! Я говорю, что мы можем создавать свою историю куда убедительней! Вот они украли нашего Гарри, и что им это дало? Сами уже не помнят, Алеша он или Юрка. А мы зайдем с тыла!

– Я же с тыла и предлагал! – подает голос Скотт, но его никто не слушает.

– Пускай первый человек в космосе русский! – говорю. – А мы запустим нашу историю в космос еще раньше! Но не человека!

– Кого же? – удивляется Мартин, но я вижу, что старику нравится.

– Мы запустим двух собак! – говорю. – У меня есть две собаки – Протеин и Шутер, почти корги, но это не точно. И они меня за-дол-ба-ли. Я вот честно, люблю собак, но не дома. А так получилось, что они живут у меня в коттедже, бегают по всем трем этажам, портят дорогую мебель, шумят, и мои домработницы не справляются… – Говорю я все это, жалуюсь, а сам вдруг понимаю, что, блин,