"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Тогда голубей. — Голос у Марги был полководческий: за уткой стояли резервы, за резервами обоз. — До зимы далеко. Посмотрим, кто кого.

Айра забрала свою миску и ушла от греха. Про то, что человек, которого тут ни разу не видели за едой, ходит твёрже всей академии, Марге она говорить не стала. Зачем людям портить войну. А про себя отметила с уважением: кухня сдавала постояльца с потрохами и даже не догадывалась, что сдаёт. Ей просто было обидно. Столько народу даром на неё не работало за всю её воровскую жизнь.

У поварни её обогнала Тай — с корзиной каштанов, деловая, в куртке нараспашку: холодов она не признавала.

— Твой гость, — сообщила она на ходу, как продолжение вчерашнего, потому что для Тай все разговоры были один длинный разговор. — Вчера за ужином сидел. Я села напротив.

— Зачем?

— Проверить. — Тай перехватила корзину поудобнее. — Сидел, глядел в зал. Перед ним ставили — он не ел. Я ела и смотрела на него с осуждением. Целый ужин смотрела.

— А он?

— Ничего. Вежливый. Голодный. — Она свернула к мастерским и уже через плечо подвела итог: — Так не бывает, чтоб человек не ел. Человек либо ест, либо это не человек, а горе. Я бы кормила.

— Насильно. Я помню.

— Во-от, — с глубоким удовлетворением протянула Тай, довольная, что наука пошла в люди, и унесла свои каштаны.

Оставался учёт. Отта она нашла у доски объявлений, при книге. По развороту плеч было видно: служба наконец-то ответила человеку взаимностью.

— Посещения вносите? — спросила она, кивнув на книгу.

— Вношу. — Отт огладил страницу. — Посторонние лица на занятиях. Как начал по занятиям ходить — третий день, всё по форме. — Он помедлил и добавил с тем особым почтением, какое у него вызывали только образцовые явления природы: — Аккуратный человек. Ни одного занятия не пропустил, нигде не задержался сверх положенного. Хоть в пример ставь.

— Кому?

Отт задумался. До такой посещаемости здесь не дотягивал никто. Включая лектора Эйна: тот, к слову, на собственные лекции ходил через раз.

— Порядку, — нашёлся он наконец и бережно закрыл книгу.

Айра пошла дальше, унося улов. Что в нём странного, она пока не называла даже себе. Просто сложила туда, где уже лежали волос под крышкой и тёмное окно.

Двор знает про него всё. Каждая служба — по кусочку, и ни одна не знает, что знает. Спроси их — удивятся: мы что, мы по хозяйству.

После полудня она пошла по расходу.

Наука была чужая — Тиллы, из лекарской избы. Там на столе выстраивались склянки, и обвинение выходило без единого слова. Хорошую науку грех не украсть. Тем более что весь здешний расход и так шёл через её руки: на то и смотрительница.

В прачечной стояла жара и пахло щёлоком — паром тут дышали вместо воздуха и, кажется, им же думали. Старшая над корытами — тётка с голосом, сорванным на пару в незапамятные времена, — про гостевое крыло сперва не поняла, о чём речь. А поняв, оскорбилась. Сипло, но от души.

— Из гостевого? Ни рубахи. За всю осень — ни во-от такой тряпочки. Мы что, хуже городских прачек?

— Может, сам стирает?

— В чём?! — сипло вознегодовала тётка. — Воду ему не носили! Уж воду-то я бы знала!

Кстати, да. Воду здесь считала прачечная, и по воде выходило то же, что по хлебу: ноль.

У дверей парень с конюшен ворочал корыта — старательно, вдвое больше нужного. И всё норовил взяться за то самое, за которое уже взялась девушка с той стороны. Айра узнала обоих: те, с разгрузки, что таскали короб плечом к плечу. От конюшен до прачечной — весь двор наискось, и никакая служба его сюда, вообще-то, не посылала.

— Повадился, — сипло усмехнулась тётка ей вслед. — Осень такая. Каждый год кого-нибудь да приносит.

Оставались свет и тепло — два расхода, без которых не живёт совсем уж никто.

Истопник обнаружился при деле: гремел заслонкой. По золе на рукавах было видно, что заслонка нынче не первая. На гостевое крыло он отозвался сразу, охотно и со скорбью — как о болезни, о которой давно хотелось с кем-нибудь поговорить:

— Не топим. С самого приезда — ни полешка. Свечей не спрашивал ни разу. — Он вытер руки о фартук и поглядел через двор — туда, где за галереей темнело гостевое крыло. — А там, между прочим, стынет. Стены старые, им топка нужна, как лошади овёс, — хоть вполсилы, а надо. Печь, она когда холодная стоит, она же... — он поискал слово, — сирота она, вот что. Смотреть больно.

— Сходил бы да протопил.

— Не положено без спросу. — Истопник вздохнул с достоинством человека, у которого сердце с уставом живут врозь. — Жилец не просит. А печей там три, и все стоят. Я мимо хожу — стараюсь не глядеть.

Он загремел заслонкой снова, уже тише, и Айра оставила его наедине с его сиротами.

На перилах галереи, на нагретом за день дереве, осталась вмятина — размером с крупного кота. Кроме Айры, читать её было некому. Кто-то тут дрых на солнце до самого его ухода. Она положила ладонь: дерево ещё держало тепло. Хоть у кого-то нынче день шёл как положено.

Оставался Верен — вернее, Верен нашёлся сам, у поворота к Архиву, с дощечкой и двумя грифелями. Он шёл так, что и спрашивать не надо было: у человека есть факт, и факт этот жмёт.

— Гостевой коридор, — начал он без предисловий, поправив очки. — Я его обхожу с приезда: жилец посторонний, положен пригляд. Так вот: пыль. — Он заглянул в дощечку, хотя явно помнил и так. — След от двери к лестнице — одной ниткой. Шаг в шаг, день за днём, будто по половице ходит. Вся остальная пыль нетронутая: какой легла, такой и лежит. Понимаете? Человеку то к окну надо, то к стене, то уронил — поднял. А тут нитка.

— Может, он аккуратно ходит?

— Аккуратно — это я хожу. — Он сообщил это с достоинством, без хвастовства, как сообщают номер тома. — И то за мной вся ширина коридора расписана. — Он подышал на грифель и прибавил тише, доверительно: — Пыль такой чистоты я видел