"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 - Алексей Аржанов

— Вот теперь точно не следует торопиться, — сказал я тихо. — Опылиться должно как следует. Если живки в почве мало будет в пустоцвет пойдёт, зерно мелким будет.

Я взял свою лопату в руки и воткнул в землю. Радован подливал воду по полкружки, следя за моим выражением лица. Я же следил за насыщением земли живкой через интерфейс. Колоски постепенно набирали вес.

И пошло созревание.

Сперва наступила стадия «молочной спелости». Колоски набухли — внутри сейчас мягкое, молочно-белое зерно, полное сока. Цвет же колоса оставался зелёным.

/Стадия: Созревание — молочная спелость/

Потом колос стал желтеть от верхушки. Зерно начало твердеть.

/Стадия: Созревание — восковая спелость/

— Ещё чуть-чуть, — пробормотал я. — Не торопимся. Пусть до конца дойдёт.

Я снизил поток живки почти до нуля. На последней стадии вода уже не так нужна, зерну надо высохнуть, дойти самому. Вскоре колос пожелтел полностью, налился приятным золотым окрасом с зеленоватым отливом. Стебель подсох, склонился под тяжестью зерен в колосьях.

/Стадия: Созревание — полная спелость/

Я выдохнул, убрав руки от лопаты. В висках слегка пульсировало от напряжения.

Радован стоял с пустой кружкой, разинув рот, и смотрел на готовый куст пшеницы, выросший из зернышка до спелого колоса прямо у него на глазах.

— Это ж… — он провёл ладонью по лицу. — За четверть часа? Примерно столько же времени прошло.

— Около того, — я сорвал колос и разворошил его в ладони. Из шелухи посыпались зёрна: крупные, тяжёлые, золотисто-зелёного цвета. Я пересчитал на глаз. Сорок с лишним в одном колосе. А колосьев четыре. С куста сто шестьдесят — сто семьдесят зёрен выходит.

— И что этот новый сорт и в поле расти таки будет? — едва скрывая восторг, поинтересовался Радован. — Без твоего изумрудного катализатора?

— Всё так! — протянул я. — Благодаря удобрение мы значительно ускорили рост, чтобы оценить результаты. Мне повезло и я выбрал самое подходящее зернышко. Теперь у нас есть отличный посевной материал, который принесет хороший урожай. Только поливать обязательно надо. Жаль, что на фронтире дожди — редкость.

Но даже эту проблему можно было решить. У меня среди работников был военный инженер, который обеспечивал водой крепость в осаде, а здесь всего лишь поле.

— Это да, — Радован покосился на пустые вёдра, выстроившиеся в ряд. — Аппетит у этой пшеницы что надо!

— Зато урожай хороший будет!

Я собрал весь посевной материал с пшеницы и убрал в отдельный мешок, который сразу же спрятал под кроватью.

— Мы ведь сегодня едем? — услышал я знакомый женский голос из-за спины. Это была Беатрис.

— Сейчас, только воды наберу в дорогу, — повернувшись к девушке, ответил я. — Радован, сегодня нас не жди. Остаёшься на участке за старшего.

— А далеко вы собрались? — нахмурившись, поинтересовался помощник.

— В город… По делам, — соврал я.

Помощник кивнул, но по его лицу было видно, что он мне не особо-то и поверил.

Я и Беатрис уехали после полудня. Солнце уже неспешно катилось к закату. Дорога повела нас не в сторону города, а в противоположную — за Преславицу, на восток, туда, где я ещё ни разу не был.

Сначала тянулись знакомые поля Гулоса, ныне они принадлежали Вернеру. Потом потянулись чужие наделы. Я с интересом разглядывал округу. Где-то вдалеке темнели спины работников, согнувшихся над грядками. На другом участке стучали топоры — шла вырубка, и звонкий треск падающих стволов разносился на всю округу.

— А кто тут хозяйничает? — спросил я, кивнув на поле.

— Не знаю, — тихо ответила Беатрис.

Дорога нырнула в низину. Через неглубокое русло реки был перекинут хлипкий деревянный мостик. Лошадь застучала копытами по доскам.

— А это что за речка? — Я перегнулся через борт, глядя на тёмную, быструю воду.

— «Звонкая», — коротко ответила охотница. — Из лесов течёт. Дальше, говорят, в большую реку впадает. Здесь мелкая, а весной разливается так, что мост сносит.

Дальше ехали молча. Беатрис вообще была неразговорчива, а сегодня — особенно. Я заметил, что она то и дело поглядывает на небо, словно высчитывая, сколько ещё осталось светлого времени. Под глазами у неё залегли тёмные круги. Не спала. Опять кошмары.

Берёзки и осины сменились густым еловым лесом. Деревья стояли стеной, солнечный свет с трудом пробивался сквозь низ. Дорога давно закончилась, мы пробирались по едва заметной тропе.

Наконец Беатрис натянула вожжи.

— Дальше телега не пройдёт. Пешком.

Мы спрятали лошадь в густом подлеске, привязав её к стволу. Беатрис закидала следы колёс ветками, замаскировав телегу.

— Думаешь, кто-то найдёт? — спросил я.

— Стоит на всякий случай перестраховаться, хотя если лошадь шуметь будет, то толку от моей меры предосторожности не будет — с досадой усмехнувшись, ответила девушка.

И мы пошли вглубь леса.

Чем дальше мы углублялись, тем тревожнее становилось у меня на душе. Лес будто замер. Ни птичьего пения, ни стрёкота насекомых, ни шороха мелкого зверья в траве. Только хруст хвои под нашими сапогами. Воздух стал тяжёлым, спёртым, словно перед грозой.

Сумерки сгущались. Между чёрными стволами елей залегли густые тени, и каждая, казалось, шевелилась. И тут деревья расступились.

Посреди небольшой прогалины стояла громадная ель. А высоко в её ветвях, на крепких сучьях, темнела хижина. Охотничий домик, поднятый над землёй метров на восемь. К нему вела грубая лестница из жердей, прибитая прямо к стволу.

— Вот мой дом, — тихо сказала Беатрис. И в голосе её не было радости.

Мы поднялись наверх. Лестница опасно скрипела под моим весом, и я старался не смотреть вниз. Беатрис толкнула низкую дверь, и та с протяжным скрипом поддалась.

Внутри было тесно и темно. Узкая лежанка у стены, развешанные под потолком пучки давно высохших трав и шкур зверей. Всё покрыто толстым слоем пыли.

— Закрой дверь, — опускаясь на колени у лежанки, бросила Беатрис. — И помоги найти оберег. Я обронила его где-то здесь, когда уходила в спешке.

Я закрыл тяжёлую дверь и принялся шарить по углам. Беатрис лихорадочно перетряхивала тряпьё на лежанке, заглядывала под неё, проводила ладонями по щелям в полу.

Я покосился в окно. Где-то там, за тучами, поднималась луна. Я слишком хорошо помнил слова матери Руфь. И помнил, зачем мы здесь на самом деле. Этот оберег был ей нужен не как память. Он сдерживал то, что просыпалось в её крови в полнолуние.

Времени