Зверолов. Том 2 - Александр Валентинович Рудазов

лицом — сам капитан, Александр Щербачев, до «Христофора Колумба» возглавлявший дальние экспедиции к поясу Койпера. Слева навигатор — Пак Минджун, справа бортмеханик — Лейла Хаддад. Дальше судовой врач Анна Линдхольм, роботехник Кэндзи Накамура, пилот маневров Инес Роша, экоинженер Юна Морозова, офицер безопасности Томас Окечукву, лингвист Ли Мэй, хронист-социолог Омар Диоп и ксенопланетолог Матео Варгас. Здесь же и «София», бортовой ИИ.

Легендарные имена, легендарный экипаж.

Криокамеры же, увы, оказались пусты, хотя большинство — в рабочем состоянии. Троост и Стувейра переходили от одной овальной капсулы к другой, и каждый раз фонари освещали пустое дно. В криозоне света не было, зато была искусственная гравитация, так что шагали они хоть и впотьмах, но все-таки шагали, а не плыли в невесомости.

— Пусто, — снова и снова произносил Троост, фиксируя увиденное. — Пусто. Пусто. Пус… а это что?..

Очередная криокамера оказалась заполненной… чем-то. Это точно был не человек, а какой-то бежевый гель, но анализатор поведал, что здесь присутствуют все химические элементы, характерные для человеческого организма. Сорок шесть килограммов кислорода, двенадцать и восемь десятых килограммов углерода, семь килограммов водорода, два и один десятый килограмма азота, один килограмм кальция, семьсот граммов фосфора и другие вещества, которые постоянно при себе у каждого землянина.

— Кажется, одного из членов экипажа мы нашли, — ровным тоном произнесла Стувейра.

Троост с минуту смотрел на эту аморфную массу. Анализатор не мог сказать, кем она была раньше. Возможно, это сам капитан Щербачев. Или сын Пак Ёна. Разве что Томаса Окечукву и Ли Мэй можно исключить — офицер безопасности отличался сложением геркулеса и весил не меньше центнера, а лингвист, напротив, была очень миниатюрной.

— К счастью, нас они пока что исследовали… не так глубоко, — сказал наконец Троост. — Идем. Попробуем оживить «Софию».

До того, как звездолеты стали оснащать корабельными мозгами, на каждом был искусственный интеллект. Двести лет — огромный срок, особенно на корабле без энергии, но есть шанс, что «София» все еще активна. Надо только снова подать питание… но это легко сказать.

И даже когда это все-таки сделали — оказалось, что «София» сильно пострадала. Ее нейронные связи разрушены, память большей частью стерта, и она с трудом поддерживает обычный диалог. Но кое-что «София» все-таки помнила и передала это в локальную сеть «Нимрода».

— Итак, — произнес Троост, когда все снова собрались в кают-компании. — У нас есть фрагментарные данные. Пак, вердикт?..

— Экипаж «Колумба» тоже пытались исследовать, — произнес корабельный мозг. — И они тоже пытались установить контакт. «София» успела сделать вывод: эти ксеносы не понимают, что мы разумны. Для них я — огромный минеральный контейнер, содержащий то ли симбиотов, то ли паразитов. Вас. Все, что мы делаем, кажется им либо бессмыслицей, либо инстинктивными действиями. Они слишком сильно от нас отличаются.

— О них успели узнать что-нибудь, чего не знаем мы? — спросила Стувейра. — Где они? Как они выглядят?

— Ничего, — ответил Пак Ён. — Их не видели и о самом их существовании догадались только по косвенным признакам. Между собой экипаж «Колумба» называл их космическими призраками.

Пак Ён говорил таким спокойным и бесстрастным голосом, словно отключил свою эмоциональную составляющую. Вполне возможно, что он и вправду это сделал, поскольку тоже видел ту криокамеру с гелем.

— В памяти «Софии» сохранилась гипотеза одного из членов экипажа, — произнес Пак Ён. — Он предположил, что космические призраки реагируют не на слова и не на радиосигналы, а на соответствие между внутренним состоянием и внешним действием. То есть для них важна не абстрактная символика, а доказательство, что объект строит модель мира и себя в нем.

— Если это так, обычные пути контакта неприменимы, — произнес Троост. — Нужны принципиально иные методы. Надо доказать разумность через невозможное для животных поведение, при этом учитывая, что космические призраки уже имели дело со множеством других высокоразвитых существ, в том числе наших же сородичей, и большинство из них, полагаю, были не глупее нас и приходили к таким же выводам.

— И у них ничего не получилось, — сказала Стувейра. — Почему получится у нас?

— Потому что у нас есть кое-что, чего, полагаю, не было ни у кого из наших предшественников.

— И что же это? — спросил Олбриттон.

— Вы, Марк. Вы и ваш аппарат.

— Я?.. — удивился астрофизик.

— Именно, — сказал зверолов. — Позвольте, я изложу ход моих мыслей. Судя по тому, что космические призраки не признают в нас разумных существ даже спустя целые века экспериментов, разум для них — не то же самое, что для нас. Ни речь, ни технологии, ни социальное поведение их ни в чем не убеждают. А судя по тем экспериментам, что они на нас ставили, разумное существо в их картине мира должно уметь воспринимать массы напрямую, ощущать химический состав без приборов, чувствовать фотонные потоки, не зависеть от внутренней влажной химии и существовать распределенно, без жесткой границы тела. Думаю, не ошибусь, если скажу, что они находятся не где-то на обломочном рое или за его пределами, а прямо в космосе. Возможно, в гиперпространстве. Возможно, скерхемозо — это и есть они, просто в гиперпространстве они выглядят и проявляют себя иначе.

— Понятно, — сказала Стувейра. — Если ты прав, то мы для них — странные студенистые мешочки, запертые в минеральной скорлупе. Мы не чувствуем гравитационный рисунок, не знаем состава предмета без анализа, погибаем от ничтожного перепада давления, воспринимаем лишь узкий диапазон фотонов и общаемся механическими колебаниями атмосферы. Мы примитивы, инфузории, просто эволюционировавшие до выхода в космос.

— Скорее они полагают нас чем-то вроде коллективных насекомых, — возразил Троост. — Звездолет считают «раковиной» для нашей колонии, экипаж принимают за внутреннюю микрофауну, а корабельный мозг — за настоящий управляющий центр, но не разумный, а нервный узел улья.

— А их не должен сбивать с толку наш груз? — спросила Иржичкова. — Две тысячи разных жизнеформ, причем одни в клетках, другие в резервуарах, а кое-кто под наркозом. Я не думаю, что они раньше имели дело с кораблями-звероловами.

— Верное замечание, Богуслава, и это второй наш козырь, — кивнул Троост. — Технологии для них не признак разума. Речь они не понимают. Математика для них может быть природным узором. Следовательно наша задача — то, что мы уже в некоторой степени продемонстрировали в эксперименте с двойниками. Мы должны не просто дать сигнал