Фантастика 2026-145 - Ярослав Яловецкий

— спасение, позор, долг, наказание. Хочется громко выдохнуть, чтобы весь этот залитый светом коридор наконец принял мою усталость. Я не чувствую ни облегчения, ни благодарности. Только пустоту, как если бы изнутри что-то вынули и оставили только оболочку, которая идет сама по себе, никуда не сворачивая.

Вокруг шумят шаги слуг, кто-то быстро несет свертки с тканями, кто-то переговаривается о предстоящем бале, но все это проносится мимо меня. В голове держится одна ясная мысль, простая и упрямая, что в этом замке есть только один человек, который видит во мне не хладницу, не дочь Дарра и не проблему, а просто Эларию. Адарис не говорит со мной о долге и не взвешивает мои поступки на весах выгоды, только ему можно сказать правду и не бояться, что за нее накажут. За это чувство хочется держаться из последних сил, потому что больше держаться здесь не за что.

Глава 19. На грани доверия

Мысли об утреннем разговоре с отцом тускнеют и растворяются, когда я стою посреди кузницы. Адарис вышел всего на несколько минут, но пространство все еще держит его присутствие.

Я сажусь на высокий стул верстака и смотрю на заготовку, которую он оставил. Она узкая, еще грубая по краям, но уже вытянутая, с ровной линией будущего лезвия. Адарис сказал, что это будет подарок, но не сказал кому, и почему-то мне хочется представить, что он делает его для меня.

Глупо, Элария. Меч для тебя? Я беру заготовку в руки, провожу пальцем по шероховатому краю и в этом прикосновении нет ни ожидания, ни права считать себя особенной. Адарис, конечно, все еще тренирует меня. После того случая на башне мы переместились в помещение, которое он специально оборудовал, но это всего лишь способ занять его время. Ему просто скучно. Адарис умеет учить, ему нравится ломать рутину, вот и решил сделать из хладницы что-то необычное — это не значит, что он для меня меч кует. Может, у него вообще кто-то есть. Я ведь не спрашивала. Даже если он говорил, что не просыпался с другими, кроме меня, это не значит, что он одинок.

Но в груди становится тесно, как если бы что-то застряло, когда представляю, как рядом с ним кто-то стоит, трогает его за плечо, или смотрит, как он работает. Я гоню эти образы, потому что это не мое дело, потому что хладница не может ревновать, не может позволить себе думать о таких вещах, но навязчивые и глупые мысли все равно возвращаются. Если меч не для меня, тогда для кого он?

Я кладу кусок стали обратно, взгляд скользит по верстаку, по масляным пятнам, по старым инструментам и неожиданно цепляется за высокую полку, на которой среди полосок кожи и банок с заклепками лежит деревянная шкатулка. Я сразу узнаю ее — узор по краю такой же, как у той, которую Киран забрал из покоев Адариса. Крышка слегка перекошена, словно ее открывали и спешно закрыли, а теперь бросили наверх, чтобы не мешала.

Сердце невольно подскакивает от мысли, что я могла бы подойти, посмотреть, что в ней, просто протянуть руку, снять с полки и открыть. Внутри неприятно щекочет любопытство, вдруг там что-то важное, что-то, что касается меня или его? Но я останавливаю себя, потому что вспоминаю, как Киран тогда сказал, что в этой шкатулке лежит то, что Адарис не хотел бы мне показывать. Значит, я не должна лезть туда, даже если очень хочется, даже если внутри все свербит от желания. Может быть, там что-то, что связано с его прошлым или вообще ничего важного, но пока он сам не решит показать — мне туда нельзя.

Я сижу, будто вросла в стул, прислушиваюсь к стуку собственного сердца, чувствуя, как холодок от любопытства уже растворяется, уступая место спокойствию. В этот момент дверь открывается, в кузницу сразу врывается поток свежего воздуха и вместе с ним возвращается Адарис. Но он не один — за ним идет парень чуть младше меня, он ниже ростом, в дорожной одежде. Его рыжие волосы выгорели на солнце, кожа на лице обветрена. Видно, что он устал, походка у него неровная, как у того, кто много дней провел в пути.

— Это Лесс, мой человек только что прибыл из Арвалиса, — произносит Адарис, проходя мимо меня к столу и кивая в сторону парня. — Лесс, это Элария, моя хладница, о которой я тебе говорил.

Лесс быстро кивает, опуская сумку у двери. Замечаю, что руки у него обветренные, ногти черные от пыли, карие глаза цепкие и настороженные. Он опускает руку в широкий карман, перебирает что-то, потом достает сложенный лист бумаги и передает его Адарису.

— Я слушал, как вы просили, — начинает Лесс, вытирая пот со лба и устало улыбаясь. — Был в трактире, на рынке, даже у портных подслушал пару разговоров. Народ не жалует эридов, все говорят, что они холодные и бессердечные твари. Влезают в души людей и пьют нас, как звери, — парень опускает глаза и вдруг, спохватившись, смотрит прямо на меня, слегка смущенно. — Я не своими словами, вы не подумайте… Так в городе говорят. Вечерами шумят возле ворот, обсуждают, что никого из ваших впускать не будут.

Он нервно трет шею ладонью, ему явно неудобно от собственных слов. Пауза тянется, в кузнице слышно только, как Адарис разглаживает бумагу на столе, а мне не сразу удается найти, куда деть руки, словно все сказанное касается не кого-то абстрактного, а именно меня.

— А что с усмирителями? — голос у меня дрожит, но я спрашиваю, потому что нет больше сил сдерживать мучающий долгое время вопрос. — Тех, кого прислали?

Лесс пожимает плечами и мотает головой.

— Их послали как раз из-за того, чтобы утихомирить народ, — отвечает он, бросая взгляд в окно. — Сделали это тайно, потому что скорее всего не хотели, чтобы новости дошли до столицы. Усмирителей, что были из местных, прогнали давно. А вот когда прислали новых, с ними, я слышал, жестоко расправились.

В груди от его слов сдавливает тяжелый ком. Сарен… он ведь тоже был среди тех усмирителей. Если с ним случилось то же, что с остальными… Нет. Нельзя даже думать об этом, потому что внутри сразу все сужается так, что дышать трудно.

— Ты не знаешь, был ли среди них Сарен? — голос выходит тише, чем хотелось бы, потому что