Фантастика 2026-152 - Николай Дмитриевич Соболев

более мелких, чем «Херсонец» корабликов, застрял у Верхней Тарасовки, в каких-то пятидесяти верстах вниз по Днепру. Туда они с грехом пополам добрались за «Херсонцем», а вот дальше мобилизованные речные капитаны идти отказались наотрез, опасаясь пропороть днище льдиной и потопнуть ни за грош.

И выдергивать их надо поскорее, а то жахнут морозы — и привет, придется таскать снаряды на подводах.

— Сидор, — повернулся я к Лютому. — Узнай, есть ли в затоне корабли размером с «Херсонца» и кто из наших подрывников в городе.

— Зараз, батько!

Пока ждали, Щусь поведал всю эпопею. Херсонский Совет встретил наши эшелоны чуть ли не со слезами на глазах — до того они бодались со сторонниками УНР на тему, чьи в лесу шишки. Но появление столь крупной просоветской силы сразу расставило все на свои места.

Щусь немедля погрузился на первый же из доступных пароходиков и с передовым отрядом погнал вниз по реке на разведку. Полонский и Петров остались готовить обстоятельную экспедицию — реквизировали суда, поднимали с зимней спячки команды, капитанов и лоцманов, провели мобилизацию грузчиков.

— Островив там два, Березань та Батарейный, — докладывал Щусь, — на обох велыки склады, та трохы охороны.

— Не разбежалась еще?

— Ни, воны там як у Хрыста за пазухою, рыбалять, киз та свыней трымають, добре жывуть.

Начальники их по большей части сдристнули кто по домам, кто по разным армиям, только в Николаеве сидел некий капитан, про которого в общей суматохе последних лет все почти что позабыли. В общем, никто не ждал Щуся и его хлопцев, захват островов произошел молниеносно, бескровно и практически по обоюдному согласию.

А там и Полонский доспел с остальной флотилией, оставив Попова в Херсоне «на хозяйстве». Выгрузили и вывезли немало — снаряды, патроны, ружейную смазку, машинки для набивки лент, полевые телефоны, провод и множество других военных материалов.

Один кораблик, к ужасу его команды, нагрузили особо ценной добычей — динамитом, пироксилином, толом, даже аммонал в порошке нашелся! А еще бухты огнепроводного шнура, порох и капсюли на гремучей ртути. Команду успокоили как могли — капсюли и детонаторы поедут отдельно, а без них ничего не взорвется. Если, конечно, не бабахнуть по кораблику из пушки, но этого решили не говорить.

Главное — шестидюймовые снаряды выгребли все, до которых дотянулись, больше двух тысяч. А трехдюймовых и того больше, при нашей бедности на орудия надолго хватит.

Обратно вышли караваном из Херсона, уворачиваясь от плывших вниз по Днепру крупных льдин, но за Никополем, напротив Великого Луга (затопленного в мое время Каховским морем) стали попадаться и приличных размеров поля льда. Кое-как добрались до Тарасовки, откуда Щусь решил идти за подмогой.

Приведенные Лютым подрывники, услышав, что надо рвать лед, засомневались и как-то не ринулись все единым строем грузиться в плавсредства, но стоило перечислить, что именно дожидается их в Тарасовке, как добровольцами вызвались все.

Проводка заняла трое суток, наши потери — контузия куском льда при взрыве и пробитый борт одной посудины. Щусь, приняв доклады о швартовке последнего парохода, облегченно выдохнул, лег на деревянную скамейку в здании управления речной гавани, вытянулся и мгновенно захрапел.

Новость о снарядах огненной искрой пролетела среди командиров, штабных, артиллеристов и команд бронепоездов — живем! Началась суета, в которой очень не хватало предложенного Артемом НКПС, каждый боеучасток, каждый начальник желал получить снаряды немедленно и срочно, для чего высылал летучки из пяти-шести вагонов. На узловых началось столпотворение, путейцы сбивались с ног, пытаясь разрулить эдакую толчею. Сообщение от Калашникова из-под Горловки я поначалу принял за попытку проскочить вне очереди — в самом деле, зачем летучкой посылать ко мне перешедшего фронт офицера? Но Калашников весьма настаивал, что дело срочное и чрезвычайно секретное. Достучался телеграфом до Артема, попросил его обеспечить зеленую улицу и с первым же эшелоном снарядов, разгруженных с кораблей, отправился в Екатеринослав.

Щусь, почесывая затянутую в тельняшку грудь, расслабленно мечтал, сидя на мягком диване:

— Повернуся на бронепоизд, задам гадам спеку!

— Ты лучше скажи, как вам удалось так быстро реквизировать пароходы? Небось, владельцы не горели желанием?

— Та воны сами прыбиглы.

— Не бреши, как это сами?

— А ось так, Попов их до усрачкы залякав.

— Ну-ка, ну-ка?

Открывшиеся мне бездны подняли волосы дыбом.

Оставленный в Херсоне Попов навел в городе «правильный революционный порядок». А поскольку он никаких других методов, кроме чекистских, не знал, то и получилось у него нечто среднее между трудовой армией и концлагерем. Реквизиции, аресты, контрибуции, расстрелы — весь ассортимент. Когда местные пароходовладельцы узнали, что от них требуется всего лишь предоставить корабли для перевозки груза, они чуть ли не пинками собирали команды и умоляли везти именно на их судах, так их запугал Попов.

Самое печальное, что ни Щусь, ни Полонский словом против не возразили, более того, так и оставили Попова комендантом Херсона.

И никакие мои доводы, что своими руками вырастили себе в городе людей, которые первыми же побегут встречать добровольцев или гайдамаков, не действовали — чего контру жалеть?

— Тогда хрен тебе, а не бронепоезд.

— Чого?

— Того. Коли контру не жалеешь, так и своих не жалей. Будешь штрафным полком командовать.

Щусь посмотрел исподлобья, ожидая разъяснений.

— Чекистов мы арестовали, к ним анархистов из тех, кто много треплется и ни черта не делает. Возьми своих, из матросов, в командиры, вымуштруй, пусть покажут кадетам кузькину мать. Сделаешь — я тебе не один бронепоезд, а целый дивизион отдам.

— А якщо воны втекуть?

— Так подумай, как все устроить, чтобы не удрали. А хочешь, можешь им, как офицерам, татуировки набить. Букву «Ш» или даже «Щ», в честь тебя.

Мне показалось, что Федоса больше убедила «Щ», чем дивизион бронепоездов.

С летучкой мы прибыли в Екатеринослав одновременно. Стоило мне войти в здание вокзала, как следом два здоровых хлопца ввели связанного человека с головой, замотанной башлыком, и в светлой офицерской шинели, на которой поблескивали золотые казачьи погоны.

— Вот, батько, Калашник прислал.

Офицер задергался и замычал под башлыком.

— Развяжите. Здесь он никуда не денется.

Один принялся резать веревки, второй раскручивать башлык, из-под него появились черная шевелюра и вся цыганская рожа Дундича.

Рубай белых, хлопчики!

Декабрь 1918 — январь 1919, Донецкий бассейн

Дундич, наконец, выплюнул кляп и стряхнул последние веревки, а потом преувеличенно артикулируя каждый жест и слово, вытянулся в струнку, откозырял (к пустой голове, ага) и