Фантастика 2026-145 - Ярослав Яловецкий

Вокруг вспыхивает свет, лепестки ириса взлетают от невидимого ветра, в зале поднимаются аплодисменты, а я стою перед Дарианом пустая, злая и сломанная, и сквозь этот шум ясно чувствую взгляд отца из тени, который никуда не девается. Кажется, это единственный раз в жизни, когда так остро не хватает его защиты, когда хочется, чтобы он вышел на этот постамент, вырвал мою руку из рук Дариана и сказал вслух, что никто не посмеет так обращаться с его дочерью. Хочется увидеть в нем не холодного наблюдателя и не главу рода, а просто отца, который встанет между мной и всем этим. Но он стоит там же, где и был, не двигается, не отворачивается. Сейчас он для меня предатель, хуже чем эти змеи, и я ненавижу его за это, за то, что позволяет ломать свою дочь на глазах у всех.

— Теперь третья Печать, — продолжает жрец, поднимая посох и резким движением ладони приказывает нам развернуться и идти дальше.

Он подталкивает нас вперед, край посоха упирается мне в спину, и я делаю шаг к двери, украшенной переплетенными ветвями и алыми бутонами. Вблизи они выглядят сухими и жесткими.

Мы переступаем порог. Здесь почти нет света, только свечи вдоль стен, их огни дрожат и вытягивают длинные тени. В тот же момент в нос ударяет резкий, горький запах дыма, такой густой и тяжелый, что он оседает в горле. Я пытаюсь понять, что это за дым. Огневица? Эта мысль вспыхивает сразу, и внутри все сжимается от ужаса.

Дариан стоит рядом так неподвижно, будто прирос к камню, и я невольно слежу за его взглядом, и только тогда вижу кровать. Она стоит у стены, точно по центру, высокая и широкая, накрытая темными простынями, и выглядит не как место для сна, а как алтарь, на котором собираются принести жертву.

Даже сквозь дурман доходит резкое и холодное осознание.

Слияние тел.

Меня начинает трясти. Это не может быть правдой. Не может. Я не готова, не хочу, и мысль об Адарисе вспыхивает в голове, как нож, вонзающийся в грудь. Я предаю его, предаю нас, и от этого отчаяние разрывает изнутри, заставляя воздух застревать в горле. Пожалуйста, кто-нибудь, остановите это… Отец, Эзар, Адарис… кто угодно. Но дверь за нами закрывается с глухим стуком, и жрец отступает в тень, бормоча последние слова ритуала:

— Завершите слияние. Печать должна быть скреплена.

Его шаги удаляются, и мы остаемся вдвоем в этой клетке из теней и дыма. Дариан переводит на меня взгляд, и я уже не могу разобрать, что в его глазах. Там слишком много всего сразу — вина, нерешительность, какая-то жалкая попытка нежности, которая только усиливает мою ярость. Он тянется ко мне рукой, сначала осторожно, проверяя, не отдерну ли я ее, потом сжимает пальцы крепче, словно ищет опору и сам боится упасть.

— Мы должны закончить то, что начали, Элария, — слова выходят у него с трудом, взгляд опускается в неловкости встретиться со мной глазами.

Я отворачиваюсь, когда его горячий выдох касается щеки, и внутри вспыхивает желание оттолкнуть его, закричать, вырваться, но тело становится вялым, сопротивление уходит глубже, словно его кто-то медленно гасит. Наследник осторожно касается губами моего виска, и в этом прикосновении есть извинение, почти мольба, которая сейчас только злит. Его ладонь скользит по моей спине и притягивает ближе, я инстинктивно дергаюсь.

— Ш-ш, Элария. Не надо. Просто… закрой глаза. Это скоро закончится.

— Ненавижу тебя… себя… всех вас.

Он не отвечает, только шепчет что-то успокаивающее, но слова не доходят, теряясь в тумане. Я закрываю глаза, чтобы не видеть его лица. Слышу собственный хриплый выдох, когда он опускает меня на холодную простынь и внутри все рвется от унижения и боли. Мир сжимается, остается только жар его ладоней, давление его тела и ясное знание, что после этого уже ничего не будет прежним. Никто не спасет меня, ни отец, ни Адарис, ни я сама.

***

Время пропало, минуты слились в один бесконечный миг, и я не знаю, сколько прошло — час, день или всего несколько минут. Комната та же, свечи догорают, воздух густой от дыма огневицы, который все еще висит в воздухе и забивает легкие. Я одна в постели, Дариана нет, он ушел, оставил меня здесь, как использованную вещь. Простыни холодные, они остыли подо мной, и этот холод проникает в кожу, заставляя тело мелко дрожать.

Нет… Нет… Хочется верить, что то, что произошло, было сном, каким-то дурманом огневицы, что ничего не было. Но тело болит и не от того, что принц был груб, а от того, что я этого не хотела. Я давлюсь этим хрипом, пальцы впиваются в простыни глубже, ткань рвется под ногтями, и внутри все корчится от этой боли, которая не уходит, и жжет в груди. Меня словно разорвали на части и собрали заново, но криво, не так, как было.

Перед глазами плывет, свет свечей распадается на мутные пятна, и я ничего не различаю, но руки сами судорожно тянутся к подолу платья, туда, где в потайном кармане все еще лежит пузырек. Пальцы дрожат, цепляясь за ткань, нащупывают холодное стекло, и я заставляю себя приподняться. Крышка поддается не сразу, я кручу ее на ощупь, а потом просто подношу ко рту и пью все сразу.

Прости… прости, Адарис… Отвар режет сухое горло. Он горький и вязкий, настолько противный, что тело дергается, в попытке выплюнуть его обратно, но я глотаю до конца, после чего пустое стекло выскальзывает из ослабевших пальцев.

Я сползаю с постели, простыни соскальзывают следом, и холодный пол встречает колени, потом ладони, потом все тело сразу. Все мутное перед глазами, серое пятно вместо комнаты, и я моргаю, пытаясь разглядеть дверь или стену, но ничего не вижу. Я начинаю ползти, руки скребут по полу, пальцы цепляются за трещины и вдруг дверь открывается с грохотом, заставляя меня замереть.

Поднимаю взгляд, моргаю снова, но вижу только темный силуэт на пороге, размытый в этом тумане.

— Ненавижу тебя! — кричу так, что голос срывается.

Я хватаю первое, что попадается под руку — кусок свечи, книга, щепка — хватаю и швыряю в тень. Но силуэт не двигается, только слышится тихий смешок, знакомый до дрожи.

— Так ты встречаешь старых друзей, Элария?

Я замираю, глаза расширяются, дыхание сбивается. Не