Фантастика 2026-145 - Ярослав Яловецкий

— Я не подстрекал людей, не говорил ничего подобного ни одному человеку. Все, что я делал, я делал среди эридов. Готовил бунт для нас, чтобы нами перестали помыкать. Но я никогда не хотел, чтобы на нас нападали, никогда не стал бы рисковать тобой или кем-то еще ради этого.

Я откидываюсь к стене, вспоминая, как служанка напала на меня в коридоре, и впервые закрадывается сомнение, не ошиблась ли я с обвинением. Может, Эзар и правда не настолько безрассуден, чтобы натравливать людей именно на эридов, зная, что мне тоже придется за это расплачиваться.

— Кто же тогда? — спрашиваю тише. — Кто мог это сделать?

Эзар пожимает плечами.

— Скорее всего, мы теперь об этом никогда не узнаем, сестра, — говорит он, отводя взгляд в темноту за решеткой.

Нет, мне не хочется в это верить. Он говорит так, словно нам уже ничего не остается, кроме как ждать конца. Я не готова смириться с этим.

— Дариан скоро узнает, что меня схватили, — произношу, ловя себя на этой странной надежде. — Он не бросит меня, я уверена, потому что… потому что я теперь связана с ним.

— С Дарианом? — переспрашивает Эзар, хмурясь с недоумением, не сразу понимая смысл сказанного. — Ты же… ты была хладницей Адариса. Как это могло произойти?

Я сглатываю, сжимая пальцы сильнее, потому что до сих пор не могу отделаться от ощущения, что я вещь, которую передали из рук в руки.

— Меня вынудили, Эзар. Дояна и Хелмар хотели отомстить Адарису, лишить его хладницы, с которой он уже был связан, и сделать так, чтобы у Дариана появилась новая. Только с этим обрядом они могли короновать Дариана. Все случилось быстро. Они угрожали Адарису, я не могла иначе.

— Вот к чему приводят чувства, Элария, — устало говорит брат. — Ты ведь знала, что нам не положено чувствовать, не положено выбирать, потому что любые эмоции делают нас слабыми, ломают изнутри и приводят к тому, что ты сейчас рассказала. Ты поставила под удар себя, потому что поддалась этим связям, позволила им влиять на решения. Мы теряем силу, как только позволяем себе быть похожими на людей, начинаем думать о них.

Он отводит взгляд в сторону, не в силах спокойно говорить о том, что его самого задевает.

— Все это всегда кончается одинаково, — продолжает он уже тише, но с прежней твердостью. — Когда мы забываем, кто мы такие, когда даем чувствам брать верх, в итоге остаемся в темнице, без силы, без будущего, с разбитыми жизнями. Нам нельзя чувствовать, Элария. Мы для этого не рождены.

Я слушаю Эзара и вдруг понимаю, что он сейчас говорит не столько обо мне, сколько о себе самом. Его слова звучат как упрек, но за этим прячется усталость, почти обида, от того, что он, возможно сам больше всего страдает от того, что не может позволить себе не чувствовать. Все, что он говорит о слабости, о долге, о том, что нам не положено быть похожими на людей, наверное, вырвано из его собственной боли.

Эзар вдруг обнимает меня одной рукой за плечи, прижимая ближе.

— Все будет хорошо, — говорит он глухо. — Мы выберемся, правда. Я что-нибудь придумаю.

— Ничего не будет хорошо, — выдыхаю я, смотря на трещину в камне перед собой. — Теперь я могу принимать только имфирион Дариана, а его здесь нет.

— После того, что случилось, Элария, вряд ли кто-то из людей теперь захочет делиться с нами имфирионом.

— И что теперь будет с нами?

Он едва заметно поджимает губы, глядя уже с насмешкой.

— Проверим старую страшилку, помнишь, как отец нас пугал? — он кивает на решетку, будто отец стоит за ней прямо сейчас. — «Если эрид останется без эмоций, то замерзнет и рассыплется в иней». Теперь и узнаем, правда это или сказки для непослушных детей.

Я отвожу взгляд, внутри все скручивается сильнее, чем от холода, и хочется спросить — а что будет, если эта страшилка все-таки окажется правдой?

В тишине вдруг что-то меняется. Вдалеке за каменными стенами слышится глухой удар, потом еще один, потом длинная череда звонов. Я замираю, прислушиваясь, как звенит колокол, звуки такие же, как когда-то на похоронах Ровена.

— Почему колокол? — спрашиваю я вслух, не узнавая свой голос. — Такой колокол звонит только тогда, когда кто-то из династии умер.

Снаружи раздаются крики. По коридору гремят голоса, с треском хлопают двери, по лестнице кто-то бежит вниз, и грубые выкрики, отражаясь от каменных стен, разносятся эхом.

— Король умер! Король! — доносится крик стражника, приглушенный и глухой, пробиваясь к нам сквозь щели.

Я опускаю голову, прислушиваясь к себе. Наверное, стоило бы почувствовать что-то, ведь только что оборвалась связь, только что все закончилось. Потому что если колокол звонит, значит Дариан мертв.

— Это значит, что Адарис жив, — говорю я быстро, ощущая странную уверенность, разливающуюся теплом в груди — Он найдет меня. Он узнает, что я здесь. Придет за нами, я уговорю его, чтобы он простил тебя, правда. Он поймет.

Я прижимаю к себе его сюртук, кутаюсь в ткань, — теперь все изменится, он придет, и мы выберемся отсюда, я попрошу прощения за брата, объясню ему все сама.

Эзар качает головой, и взгляд его наливается тяжестью.

— Не думаю, что Адарис простит меня, — отвечает он после паузы, опуская глаза и сжимая пальцы в кулак. — Я сам не знаю, что будет дальше, Элария. Может, придется уходить отсюда. Бежать.

— Куда ты собрался?

Он улыбается, но в этой улыбке нет радости.

— Есть одно место, помнишь, я тебе о нем рассказывал? — произносит он тихо, — за Запредельным лесом, у подножия гор. Там есть заброшенное поселение, люди туда не ходят. Я смогу скрыться там, пока все не утихнет.

— А как же имфирион? — спрашиваю я тише. — Мы ведь должны как-то питаться. Без него долго не протянем. Что ты будешь делать, если там нет людей?

Он пожимает плечами, откидываясь к стене.

— Придумаю что-нибудь. Когда-то мы ведь как-то выживали без людей, не сразу же пришли к этому союзу. Значит, можно и сейчас попробовать.

Я качаю головой.

— Это было слишком давно, Эзар, — говорю я с сомнением. — Мы слишком привыкли к людям, к их эмоциям, к тому, что