Топить в огне бушующем печали. Том 2 - Priest P大

Вэй Юнь насупил брови в задумчивости и, словно осёл, вращающий жернов, принялся ходить кругами, бормоча себе под нос: «Подарить жизнь… Соблюсти все условия…» Вдруг он резко остановился, и глаза его широко распахнулись в ужасе…

024

Вэй Юнь застыл как громом пораженный, а потом быстрее молнии помчался к себе, нырнул в груду деревянных дощечек и принялся рыться среди книг и записей, бормоча что-то под нос. Сюань Цзи последовал за ним, но, сколько ни кружил рядом, сумел разобрать из его бормотания лишь отдельные слова: «общее происхождение», «жертвенная печь» и прочее в таком духе. Из невнятных речей Вэй Юня он не понял ничего, и потому ему оставалось лишь тревожно вглядываться в лицо кузнеца. Дрожащее пламя свечей равнодушно освещало комнату, и в его свете лицо Вэй Юня казалось безобразным, будто у мертвеца, которому оказалось не по карману место на кладбище.

Перерыв все книги сверху донизу, Вэй Юнь как будто наконец пришел к какому-то выводу – он в отчаянии рухнул на пол, из глотки его сдавленно вырвалось: «Тун… Ваше высочество, вы здесь?»

Сюань Цзи бросился к нему. «Здесь-здесь, – торопливо откликнулся он. – Что ты выяснил? Говори!»

Взгляд Вэй Юня прошел сквозь него – кузнец уставился на собственную тень на стене. Пламя свечей как будто тоже тревожилось – оно беспокойно плясало, и в этом неверном свете тень приобретала зловещие очертания.

«Ну же, смилуйся, брат Вэй Юнь! – Сюань Цзи чуть ли не сгорал от нетерпения. – Скажи как есть, я…»

И тут Вэй Юнь едва слышно произнес: «Я не смогу вас спасти».

Сюань Цзи осекся. Хоть он и думал порой, что лучше бы и вовсе не появлялся на свет, особенно когда видел страдания его величества и сердце его разрывалось от боли и жалости, однако он все воспринимал и осознавал. Приговор застиг Сюань Цзи врасплох, сердце его заколотилось. Но отчаяние охватило его ненадолго – скоро он взял себя в руки, медленно опустился на пол против Вэй Юня и улыбнулся: «О-о… Старина, ты наконец-то выбросил эту затею из головы».

Вэй Юнь поставил у ног масляный фонарь, который все еще держал в руке, и свет упал на свиток из русалочьего шелка. Мозолистые, израненные руки кузнеца погладили начертанные на шелке письмена клана гаошань. «Мой предшественник, сумевший „воскресить“ дух меча, использовал для перековки клинка из черного железа Небесный дух зайца-яо, так же, как и при создании духа оружия. Но мы не подумали, что между зайцами-яо и Чжу-Цюэ есть разница: заячий род – живородящий. И теперь мне кажется, что все наши неудачи в перековке меча Демона Небес вызваны тем, что Чжу-Цюэ – не живородящие, а яйцекладущие».

Сюань Цзи слушал его со все нарастающим замешательством.

«Я ни разу не задумывался об этом… но все равно звучит как-то резковато. Дружище, чем те, кто откладывает яйца, хуже других?» – вопросил он.

«Как только плод покидает материнскую утробу, он становится мертвым, поэтому при создании духа меча из зайца-яо он непременно должен оставаться в утробе матери, которая приносится в жертву в пламени горна, – сказал Вэй Юнь. – „Дарование жизни“ при создании духа оружия вовсе не то же самое, что обычное рождение. Чтобы привести в мир обреченный на смерть плод, необходим равноценный обмен, за новую жизнь нужно заплатить чьей-то смертью. Дважды выковывался клинок с Небесным духом зайца, и дважды Небесному духу даровалась жизнь. Но секрет в том, что оба раза в жертву горну приносилась живая зайчиха-мать».

Сюань Цзи нахмурился. Его воспитали люди, и сострадания ему было не занимать. Стоило ему услышать про необходимость «отдать жизнь за жизнь», как в душе у него все перевернулось. Он подумал было: «Нельзя платить за свою жизнь чужой – это несправедливо», но вслед за этой мыслью нахлынули другие: а если использовать тех, кто и так приговорен к смертной казни, каких-нибудь отъявленных злодеев, совершивших тягчайшее преступление? Им ведь все равно лишаться головы… Когда его переплавляли в дух меча Демона Небес, род людской сыграл по-крупному и провел ритуал, что потряс Небо и Землю. Разве тогда не принесли в жертву восемьдесят одну человеческую жизнь?

И Вэй Юнь, и Сюань Цзи долго молчали, погрузившись в размышления. Наконец огонек фонаря мигнул, нарушив охватившее их оцепенение, и Сюань Цзи опомнился. «Как-то это все слишком… – вымолвил он, обращаясь сам к себе. – И думать об этом нечего». В детстве он не мог выбирать, как ему появиться на свет, поэтому, можно сказать, был невинен и невежественен. «Но теперь стоять и беспомощно смотреть, как живого человека приносят в жертву горну… Это уже чересчур. Если я и „оживу“, мне постоянно будет сопутствовать несчастье – боюсь, всю свою оставшуюся жизнь я не посмею даже дотронуться до Линъюаня», – проговорил Сюань Цзи. Тут он умолк, а потом горько усмехнулся сам над собой. Брови его грустно насупились. «С другой стороны, – продолжил он, – я бы в любом случае не посмел… Лучше уж просто оставаться рядом и присматривать за ним до той поры, пока я естественным образом не исчезну. И когда я почувствую, что скоро меня не станет, тогда пойду и погляжу на него в последний раз – все равно он уже не узнает. Эх, Вэй Юнь, старина, все твои соплеменники сплошь глупые дикари. Далеко же от дома тебе пришлось очутиться, чтобы научиться уму-разуму – аж на землях Центральной равнины. Но подумай как следует, может быть, не стоит затягивать с возвращением… Ладно-ладно, я просто шучу, я знаю, ты хороший человек. Мне кажется, лучше бы тебе подробно объяснить все Линъюаню и покончить с этим, чтобы кровная клятва не навредила тебе. Он… он должен знать, что я…»

Тут он услышал, как Вэй Юнь рядом бормочет: «В руках его величества – богатства всей страны в окружении четырех морей[108], казалось бы, отыскать жертву для горна не так уж трудно».

«Не городи чепухи, – поспешно воскликнул Сюань Цзи. – Поберегись, как бы Линъюань и вправду не отрубил тебе голову».

Но Вэй Юнь не слышал его предостережение. Он тихо размышлял вслух: «Правда в том, что мастер, преуспев, попытался починить цинь, изначально бывший Небесным духом девятихвостого лиса. Но такую лису пойди найди, поэтому для восстановления циня он использовал снежно-белую лисицу – и потерпел неудачу».

Сюань Цзи поначалу опешил, но потом вдруг сообразил, вспорхнул с земли и повис в воздухе. «Постой-ка, ты хочешь сказать…» – начал он.

«Дело не в том, что сей подданный не хочет