"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

Он помолчал, глядя в огонь, и желваки заходили под тёмной обветренной кожей.

— Был у меня сосед. Через два сада. Андроник. Вместе росли, дорогой, вместе на свадьбах гуляли, я ему виноград подвязывать помогал, он мне. А пришли немцы — и Андроник в полицию пошёл. В каратели. Сапоги надел, повязку, винтовку немецкую, — Карапет говорил всё тише. — И когда они деревню Чаир жгли, за то что партизанам хлеб дали — он там был. Андроник. Я видел. Он баб с детьми из хат выгонял, прикладом. Соседок наших, с которыми его мать чай пила. А одну, которая бежать кинулась с дитём, он… — старик осёкся, сглотнул. — Не буду говорить, что он. При детях не говорят такое, а вы хоть и не дети, а не буду. Сам он теперь дитё, в люльке которое, и то не пожалеет.

За костром стало тихо. Я смотрел на своих и видел, как сходит с лиц пьяное веселье. Гурьев сидел, сжав кулаки так, что костяшки побелели. У Кольки ходили желваки. Хасанов смотрел в огонь немигающе, и в чёрных его глазах было что-то такое, отчего я порадовался, что Хасанов на нашей стороне. Калюжный тихо, сквозь зубы, выматерился.

— И много таких Андроников? — спросил я.

— Хватает, — вздохнул Карапет. — Не все, дорогой, ты не думай. Не все. Другие просто живут, — подумав, он добавил. — Пережидают. Одни — как я, голову в плечи спрятав. Кто и партизанам помогает тайком, хлебом, салом — за это каратели вешают, — опустив взгляд, добавил. — Андроники вешают. И наши Андроники, и русские, и татарва — кто хошь. Сволочь — она всегда сволочь.

— Передавим, — пообещал я. — Не сейчас, так после войны. У Союза руки длинные, спокойно жить Андроникам не даст.

— Столько лет прожил, а вглубь человека смотреть не научился, — вздохнул Карапет. — Ну да ладно, — встряхнулся. — Я ведь чего пришёл, кроме как песни ваши унять. Раз вы такие лихие, что большую немецкую машину на дороге пожгли, может, вам и ещё дело сгодится. Тут недалеко, в посёлке, комендатура ихняя сидит.

Комендатура — это хорошо.

— Рассказывай.

Он рассказал. Обстоятельно, толково, как человек, всю жизнь ходил к друзьям и родне из этого поселка. Комендатура — в бывшем сельсовете, каменный дом на краю посёлка. Немцев немного, гарнизон махонький: тут тыл, глубокий, спокойный, и кипиш до сюда еще не докатился. Человек десять-двенадцать немцев, при них полицаи из местных, душ пять-шесть, да староста. Часовые ночью — двое, может трое, и те, по словам Карапета, несут службу спустя рукава: куревом балуются, по нужде отходят, в карты режутся. Кого им бояться-то здесь, в десятках километров от фронта?

— А держат там кого? — спросил я. — Арестованных, пленных?

— Держат, — кивнул Карапет. — В подвале — притащили на днях кого-то. Ждут этапа, повезут в Симферополь, в лагерь.

Я слушал и в голове уже складывал картинку. Десяток немцев, расслабленных, спящих по ночам в зачищенном тылу. Двое-трое сонных часовых. Каменный дом на отшибе. Подвал с пленными. Склад — а в комендатуре всегда склад, оружие, припасы, конфискат. Надо брать.

— Мужики, — сказал я, оглядев своих. — Слыхали?

— Слыхали! — Калюжный аж подался вперёд, глаза горели — и от шнапса, и от Карапетова рассказа про Андроника. — Командир, да чего тут думать! Наведаемся! Покошмарим гадов, наших вызволим! За всё!

— За всё! — подхватил Гурьев, и остальные загудели, распаляясь, сытые, выпившие, злые после рассказа про карателя, готовые идти куда угодно хоть сейчас.

Я молча протянул руку, взял со стола недопитую бутыль шнапса и початую флягу и убрал в мешок.

Энтузиазм снизился примерно вдвое.

— Трезвеем, мужики, — приказал я.

— Эх. А так душевно шло, — расстроился Калюжный.

— Карапет, поможешь подойти? Тропами, чтоб незаметно?

— Помогу, — кивнул старик. — Доведу до посёлка, покажу дом. Дальше уж сами. Я в кровь не лезу, дорогой, стар я кровь лить. Но довести — доведу.

Весь следующий день мы готовились — спали, отъедались, чистили оружие, и я гонял своих по плану, пока не вбил в каждого, кому куда и что делать. Под вечер Карапет повёл нас тропами к посёлку.

Подобравшись в темноте, я осмотрел комендатуру. Всё было так, как сказал старик: каменный дом на отшибе, светятся два окна, над крыльцом — фонарь. Часовой у входа — один, бродит туда-сюда, винтовка на ремне за спиной, цигарка в зубах. Второго я нашёл с торца, у сарая — стоял, привалившись к стене и кажется, дремал. Третьего не было видно — может, и не было, может, внутри. Из трубы дымок, в одном окне движение — не спят ещё несколько человек. Остальные, надо думать, дрыхнут.

Я вернулся к своим — в овражке неподалеку залегли.

— Значит так, — зашептал я. — Делаем тихо, пока можно. Громко — в крайнем случае, когда уже обнаружат. Если громко — сразу драпаем, нету цели героически помереть. Каждый выстрел тут — это шум на весь посёлок, набегут. Поэтому первую половину работаем ножами и руками. Часовых снимаем тихо. Я беру того, что у входа. Хасанов — того, что у сарая. Калюжный, Гурьев — со мной, страхуете и работаете по тем, кто внутри бодрствует, желательно — тихо. Помним тренировки по метанию ножей?

Мужики кивнули, но не хотелось бы до этого доводить.

— Колька, Степан — в оцеплении, никого не выпускать, но не стрелять без команды. Товарищ политрук, на вас потенциальные проблемы с пленным.

Мальцев кивнул и размял руку, готовясь давать пощечины.

— Всё, мужики. Как мышки.

Подобравшись к курящему часовому, я достал нож Гарика, приподнялся, сделал пару шагов на полусогнутых, резко ускорился и зажал немцу рот, вонзив нож в спину на всю глубину. Тело забилось, кровь побежала по руке, дальше — судороги, и часовой обмяк. Я опустил тело. Ручеек крови добрался до цигарки, и она с шипением погасла. В ту же минуту от сарая бесшумной тенью вернулся Хасанов, кивнул — его готов.

Я быстро прошмыгнул к окну — в комнате двое немцев при свете лампы резались в карты. Один — лицом к двери, другой — спиной. Я показал жестами — один со мной, двое — через окно.

— Быстро! — жестом