"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

темно, где фонарь, кто какой сектор держит. Работа знакомая, привычная, я делал её на автомате, и где-то на краю сознания привычно удивлялся, как ладно ложится наука той жизни на дело этой.

Дождавшись, пока большая туча скроет луну, мы выдвинулись. Часовых тихо — по уму, по очереди, чтоб ни один не успел вскрикнуть и чтоб смена на другом конце не хватилась раньше времени. Я взял одного у ближнего конца, Хасанов — второго, тенью, ножом. Пулемётчиков в гнёздах сняли так же — подобрались сзади, и всё. К тому времени, как мы зачистили оба конца, ни один немец не успел понять, что мост уже не его. Тихо. Чисто.

— Лёва, — позвал я тихо. — Твой выход. Работай.

Мне всегда нравилось смотреть за работой мастера своего дела. Даже если ничего не понимаешь, отточенные движения, спокойное, сосредоточенное лицо и словно сам собой появляющийся результат — все это заставляло порой глазеть часами.

Лев спустился к опорам — щуплый, в очках на бечевке, совершеннейший неуклюжий интеллигент с виду — и преобразился. Под мостом, в темноте, при свете прикрытого фонарика, появился другой человек: точный, спокойный, сосредоточенный, без единого лишнего движения. Он не суетился, не спешил, не дёргался. Он ходил вокруг опор, трогал кладку, что-то прикидывал, размещал заряды так и эдак, переставлял, тянул шнур. Лицо у него было отрешённое и довольное — лицо человека, который делает то, что умеет лучше всего на свете, и делает с любовью.

Я держал периметр, расставив своих на прикрытии, сам поглядывал то на дорогу, то на работающего внизу Льва. Гурьев, лежавший рядом со мной на прикрытии, тоже смотрел вниз, на сапёра, и я видел, что и в нём что-то ворочается. Он молчал. Не бухтел, не обзывал. Смотрел, как щуплый «жид слепошарый», которого он давеча списал в подвальные сидельцы, ловко и уверенно делает дело, которого ни сам Гурьев, ни кто из нас не сумел бы. Я не лез к Гурьеву с разговорами — пусть смотрит. Иное доходит до человека не через слова, а через глаза.

Лев провозился час, и к его концу я дергался и слушал ночь с тройным усердием. Долго, мать его, и каждая минута приближает потенциальные неприятности. Наконец, Лев вылез из-под моста перепачканный, довольный, прокладывая за собой шнур.

— Готово, командир, — доложил он шёпотом. — Уходим подальше, а то сильно рванет — пролеты все положит.

Мы отошли. Далеко, за поворот теснины, за скалу, чтоб не накрыло. Лев устроился с подрывной машинкой, глянул на меня — я кивнул.

— С богом, — сказал Калюжный.

— С наукой, — поправил Лев и крутанул.

Мост встал на дыбы.

Грохнуло так, что заложило уши и дрогнула земля под брюхом. В небо взметнулось пламя, дым, каменное крошево, обломки балок. Эхо заметалось по теснине, размножилось, ударило по горам. А когда осело и рассеялось, моста уже не было. Был провал, дымящиеся обрубки быков по краям и груда камня и битого дерева в речке внизу. Дорога кончилась. Немцам теперь сюда возить нечего и не по чему — пока новый не наведут, а это минимум недели.

— Красиво, Лева, — оценил я.

— Я ж говорил, — Лев поправил очки, и в темноте было слышно, что он улыбается, устало и счастливо. — Мосты — моя слабость. Жалко даже немного. Хороший был мост, старой работы. Это я не немца жалею — мост. Мост-то чем виноват?

— Философ, — хмыкнул Гурьев.

И в этом «философе» не было злобы, а было что-то почти уважительное. Лев глянул на Гурьева, чуть усмехнулся, но цепляться не стал — умный, понимает, что лёд тронулся и не надо торопить.

— Уходим, — скомандовал я. — Быстро и далеко, потому что щас сюда весь Вермахт нагрянет, а с ними до кучи Люфтваффе. Все молодцы, а теперь ноги в руки.

И мы ушли в горы, в темноту, оставив за спиной уничтоженный мост и разворошив немцев в очередной раз. Дорога была перекрыта. Работа сделана. А немец пускай побесится — искать-то нас в этих горах ему ещё долго, а мы уже не те голодные оборванцы, что выползли из катакомб. У нас теперь есть зубы, есть сапёр, есть взрывчатка. И есть злость — холодная, рабочая, которой хватит надолго.

Глава 17

В лагерь мы вернулись под утро, вымотанные, пропахшие гарью и взрывчаткой, и нас встретил запах хлеба.

Остававшийся на хозяйстве Федьке не спал — ждал нас, и к условленному времени возвращения напек на камнях лепешек из трофейной муки. Кривоватые, подгоревшие с одной стороны и недопекшиеся с другой, но горячие и пахучие.

— О-о, — простонал Калюжный, схватил лепёшку, обжегся, начал перебрасывать из руки в руку. — Федька! Хлебушек! Тёплый! Дай я тебя расцелую, волшебник!

Мы расхватали лепешки, я поперебрасывал свою и решил начать с недожаренной части. Горячее, мягкое тесто наполнило рот, и я невольно зажмурился от удовольствия. Горячо. Вкусно.

— Вкусно, Федь, — пробубнил я с набитым ртом. — Спасибо. Прям как дома.

— Да чё там, — Федька отвернулся, заскрёб что-то у костра. — Бабья работа простая. Муку с водой смешать да на камень кинуть. Делов-то.

Сказал небрежно, отмахнулся, но было видно, что пацану приятно. Уши порозовели, и он принялся выкладывать на камни свежую порцию лепешек. Девять мужиков пришли с дела усталые и голодные, а он встретил нас хлебом. Федька-то даже наверное и не думал, насколько это ценно. Ничего, увидит и поймет.

После моста немец озверел окончательно. Мы это чувствовали кожей все следующие дни. «Рамы» висели над горами почти не переставая, методично прочесывая квадрат за квадратом. По дорогам пошли патрули — частые, злые, не сонные тыловые обозники, а битые фронтовики, которых, видать, сняли с других участков и бросили искать тех, кто кошмарит им тыл. Деревни, через которые мы раньше прошмыгивали, теперь обросли постами. Кольцо сжималось — медленно, методично, по-немецки аккуратно, и я понимал, что это надолго и всерьёз. Мы слишком нашумели. Фельдмаршал, комендатура, мост — такую проблему решают всеми доступными средствами.

Жратва тем временем подходила к концу. Трофеи, которые мы так бережно растягивал, таяли. Консервы кончились, мешок с мукой показывал дно. Пополнить запас стало негде. Раньше я бы вывел группу к дороге, подкараулил мягкую цель — и взяли бы и еду, и патроны. Теперь дорога была закрыта. Не физически — физически вон она, внизу — а закрыта