"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

— Настоящий коммунист, — соглашался Лев.

Я молчал, шел и привыкал к замотанному уху — половину слуха временно потерял, и болит, сука, так, что выть хочется.

Оторвались только к ночи — измотанные, израненные, злые. Я рухнул на землю, зашипел из-за импульса в ухе, прикрыл глаза и выдохнул. Руки и ноги дрожали, воздух распирал горящие огнем легкие, напряжение отпускало, и на его место приходили пустота и осознание.

Нету больше политрука. Некому будет толкать унылые, вымученные, но одновременно странно эффективные хотя бы как повод для подколок речи. Некому будет находить слова тогда, когда больше ни у кого их нет. Я — командир. Я могу приказать, повести, сделать так, чтобы побольше моих выжило там, где выжить не должен был никто. А говорить с людьми так, чтобы у них в душе что-то поворачивалось, наполняло верой и заставляло держаться — этого я не умею, а Мальцев умел хорошо.

— Плохо без политрука будет, — сказал я тихо, не сразу заметив, что говорю вслух.

— Плохо, — согласился Калюжный. — Привыкли к Семёну Игнатьичу. И не похоронили даже… — он сжал зубы. — Кто теперь нас уму-разуму…

Он не договорил. Повисла наполненное одышкой и болезненным шипением тишина. Потом из темноты подал голос Лев:

— Я — не Мальцев. И не политрук, не обучали этому. Но я тоже коммунист. Партийный, с тридцать пятого. Знаю, как классовая борьба устроена, и знаю, что наше дело — правое!

Я посмотрел на него — на щуплого, в очках на бечёвке, перепачканного кровью и землёй сапёра, которого мы вытащили из подвала, откуда он неизбежно попал бы в концлагерь. И подумал, что, может, и не зря его судьба к нам прибила. Что место Мальцева не займёт никто, но эту ношу — говорить с людьми, держать дух — кто-то, может, и подхватит. По-своему.

— Попробуй, Лев Яковлевич, — сказал я. — Лишним не будет.

— Пробуй, Лёва, — поддержал Калюжный.

— Раз немец евреев изничтожить хочет, значит ты нам — первый союзник! — удивил Гурьев.

Нас снова стало восемь. Восемь, с пулемётом, с трофеями, израненных, и ухо отстреленное мне теперь носить до конца моих дней, сколько бы их не осталось.

Я повернул голову и посмотрел на оплаченный дорогой ценой пулемет. Война не спрашивает, она просто берет, а нам придется и дальше выгрызать у нее то, что поможет выжить.

Глава 19

В обжитом районе оставаться стало невозможно. Немцы занялись проблемой всерьез, словно и вправду стянув весь Рейх. Я бы хотел попрощаться с Карапетом, но придется идти по его данной еще при первой встрече наводке — на восход, через два хребта. «Связной» живет на маленьком татарском хуторе на пяток дворов. Зовут Бекиром — «скажете — Карапета, он поймет, мы с ним яблоками менялись. Хороший человек».

Дорога в дальние края заняла четыре ночи, перемежаясь ночевками в щелях. Остатки жратвы кончились, раны болели, накопленная усталость заставляла сгибать голову. Шли тяжело — Степан с поверхностной, но страшно болючей раной неуклюже сгибался, у меня гудела голова и болело ухо. Недавно смотрел на себя в луже — пуля слизнула половинку уха. Стабильно сбитые ноги и голод у всех — какой тут бодрый марш через горы?

«Рамы» над головой перестали летать на пятый день, но о легкой жизни приходилось только мечтать: патрули ходили по дорогам и тропам, наезжали на хутора с обысками. Не эпицентр, а всё ж немецкий тыл, ощетинившийся после наших дел. Мы крались, обходили, отлёживались, пропускали патрули — и всё-таки шли, на восход, через два хребта.

Хутор Бекира открылся нам на шестой день, после обеда… Он лежал в укромной складке гор, в стороне от всех дорог — несколько дворов, сады, огороды, пара отар на склоне. Тихое, забытое богом и почти забытое войной место. Мы понаблюдали за хутором полдня, убедились, что немцев нет, что живут там мирно — и под вечер я пошёл вниз, с Хасановым, осторожно, оставив остальных прикрывать.

Нас встретили настороженно, как и положено встречать вышедших из леса вооружённых оборванцев. Вышел хозяин — немолодой, кряжистый, с обветренным лицом и седой щетиной, в стёганом бешмете, настороженный, с топором в руке, который держал не угрожающе, а на всякий случай.

— Я Бекир, — сказал он по-русски, с акцентом. — Кто такие? Чего надо?

— От Карапета-садовода, — сказал я. — Он велел тебя найти. Сказал — поможешь. Кланяться велел.

Имя подействовало, как пароль. Бекир опустил топор, вгляделся в меня внимательнее.

— От Карапета? Жив, старый чёрт? — В голосе потеплело. — Как он там?

— Жив. Сад бережёт. Тебя братом называл.

— Брат и есть, — кивнул Бекир. — Сорок лет соседи через хребет, — он оглядел нас — меня, Хасанова, потом перевёл взгляд туда, где в лесу прятались остальные. — Сколько вас?

— Восемь.

— Восемь, — крякнул он. — Ну, заходите, восемь. Раз от Карапета — заходите. Только это… — он понизил голос, и в нём опять прорезалась опаска. — Тихо у меня тут поживите, ладно? Не светитесь. Времена сами знаете какие. Я вам помогу, чем смогу, а вы уж и меня не подведите. У меня семья, дети. Понимаешь?

— Понимаю, Бекир, — сказал я. — Не подведём. Карапету слово дал, и тебе даю.

Вечер на хуторе Бекира был первым за долгое время, когда мы оказались не в лесу, не в балке, не в сырой пещере, а под крышей, среди мирных людей, у настоящего очага. Бекир, поворчав для порядка, принял нас по-человечески. Жена его, дородная молчаливая женщина, и взрослая дочь собрали на стол — не пир, конечно, время голодное, но горячую похлёбку, лепёшки настоящие, не Федькины на камнях, а печёные, овечий сыр, чай. Мы ели, и от тепла домашней еды теплело на душе.

Торговались уже на следующий день, обстоятельно, как полагается. Я выложил, что у нас есть на обмен: соль (её у Бекира было мало, обрадовался), часть несъедобного конфиската — часы, портсигар, пара колец из комендатуры. Бекир смотрел, прицениваясь, хмыкал.

— Соль возьму, — сказал он. — Соль хорошо. И часы возьму — не себе, менять буду. А вам чего надо?

— Еды в дорогу, — сказал я. — Муки, сыру, мяса вяленого, если есть. И патронов, если водятся. Наших, советских.

Бекир поглядел на меня, прищурился.

— Патроны, значит, — он помолчал.