"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

немчура либо считал почерк, либо просто сложил два и два — если в одном районе кто-то наворотил дел и пропал, а в другом всплыло новое «дело», значит та самая, очень кусачая, группа теперь здесь.

Сложил и решил разобраться с проблемой радикально — не патрулями, не группами егерей, а всем, что у него было. Мы успели уйти от склада, да недалеко — ноги сбиты, с едва поджившими ранами, нагруженные едой.

Разбудил меня стоявший в дозоре Хасанов. Тронул за плечо, и я проснулся мгновенно без раскачки.

— Командир. Немцы. Много.

Плохо.

Я выбрался к нему на край, поглядел вниз, в сереющую предрассветную долину, и понял, что дело худо. По всем дорогам, по всем тропам, со всех сторон в наши горы втягивались войска. Не десятки — сотни. Цепи пехоты, бесполезные в горах, но положенные по орднунгу машины, миномёты на прицепах. Они шли, охватывая массив с нескольких сторон и замыкая кольцо.

— Подъём, — скомандовал я тихо, расталкивая своих. — Тихо, без шума. Уходим. Немца нагнали — тьма. Облава.

Мужики поднимались, хмурые, молчаливые. Все понимали, что это значит. Облава в горах — это не бой, это охота, где нам уготована роль пресловутого секача. Немцы пускают цепи, прочёсывают квадрат за квадратом, гонят всё живое к заслонам, а сверху смотрит авиация и бьют миномёты. Уйти от облавы можно, но трудно, и многие партизанские отряды так и кончились — в таких вот прочёсах, выбитые до последнего человека.

Мы пошли — тихо, быстро, на ту сторону, где кольцо, как мне казалось, ещё не сомкнулось, но к середине утра стало ясно, что сомкнулось везде. Куда ни сунься — цепи. Мы натыкались на них то с одной стороны, то с другой, отползали, меняли направление, петляли, как загнанный зверь, а кольцо сжималось, гнало нас к центру, в ловушку.

Потом над нами повис самолёт — не «рама» даже, а штурмовик. Он засёк наше движение и пошёл в круг, наводя на нас цепи. Завыло, ударили мины — где-то рядом, потом ближе, нащупывая. Сзади послышались крики, выстрелы, лай команд. Цепь шла на нас, прочёсывая склон, и уходить было некуда: впереди, по ходу, тоже стояли немцы — заслон.

— Обложили, — сказал Калюжный, тяжело дыша. — Со всех сторон, командир. Хана?

— Не хана, — сказал я, лихорадочно соображая. — Заслон впереди — он тоньше цепи. Цепь густая, а заслон редкий, на него меньше людей. Прорвёмся через заслон. Тихо подберёмся, в упор ударим из всего, что есть, проломим дыру — и в неё, бегом, пока не опомнились. Другого пути нет.

Это был отчаянный план, но единственный. Во время облавы нельзя останавливаться и нельзя обороняться — обложат и задавят числом. Можно только прорываться, пробивать брешь в самом тонком месте и уходить, пока её не заткнули. Я выбрал место — там, где заслон шёл по открытому, и можно было подползти лощиной почти вплотную.

— Пулемёт вперёд, — распорядился я. — Гурьев, Колька — как подберёмся, лупите по заслону во всю ленту, в упор. Остальные — автоматы, гранаты. Бьём разом, по моей команде, проламываем дыру и рвём в неё все вместе. Не растягиваться, не отставать, раненых тащить, если не в ногу. Замешкался — пропал. Ясно?

— Ясно, — вразнобой, уныло, но сжимая зубы и пальцы на оружии.

— Тогда ползём. Тихо.

Мы подобрались лощиной к заслону почти вплотную — метров на тридцать. Немцы нас не видели, смотрели в другую сторону, ждали, когда цепь выгонит нас на них. Они не думали, что мы сами на них выйдем, и в этом был наш шанс.

— Огонь, — выдохнул я.

И мы ударили.

Пулемёт Гурьева захлебнулся длинной, лютой очередью, кося заслон в упор, наискось, как метлой расшвыривая немцев и вырывая куски плоти и костей. Мы били из автоматов, в спины, в бока опешившим немцам, которые не ждали удара отсюда, с пары десятков метров. Полетели гранаты. Заслон, тонкий, не готовый, разорвало в клочья в считанные секунды — убитые, раненые, мечущиеся, и в их рядах образовалась дыра.

— Вперёд!!! Бегом!!! — заорал я. — За мной!!

И мы рванули в брешь, неприцельно паля по сторонам и заставляя немцев залечь. Дальше был сплошной ад, спрессованный в минуты бега. Мы неслись через проломленный заслон, через тела, вниз по склону, в спасительный лес, а позади опомнившиеся немцы открыли огонь нам в спину. Пули свистели, взбивали землю, щёлкали по стволам. Сзади и сбоку рвались мины — немцы наводили миномёты на убегающих. Над головой ревел самолёт, заходя на нас, бил из пулемётов, я орал «рассыпаться, не кучей», и мы рассыпались, и неслись, петляя, вниз, прочь.

Огрызались на бегу — оборачивались, давали очереди и одиночные, тратили остатки гранат и бежали, бежали, бежали. Гурьев на бегу разворачивался с пулемётом от бедра, поливал назад короткими, трясясь от отдач. Лев — я видел — швырнул гранату назад, через плечо, не глядя, и она грохнула удачно, в самую гущу насевших немцев, выкосив передних, осадив погоню на драгоценные секунды.

Калюжный впереди меня споткнулся, я подхватил, не дал упасть, и мы разбежались метра на полтора, чтобы не быть большой и вкусной мишенью. Лес приближался — тёмная спасительная стена, где самолёт нас не увидит, где можно затеряться.

Хасанов влетел в лес чуть ли не ласточкой, следом — Федька, громко врезавшись котелком на поясе в дерево. Дальше — Калюжный, за ним, почти сразу, я. Скачком метнувшись за дерево, я обернулся — Колька летел вперед с округлившимися от страха и адреналина глазами, за ним, тяжело, с пулеметом, Гурьев. В соседний куст от меня шумно влетел хрен его знает откуда взявшийся Лев, я перевел взгляд левее — там бежал Степан.

Рана подзажила, но изнурительный прорыв дорого обошелся — Степан бежал медленнее остальных. Не критично, метров на восемь отстал. Давай, всего десяток шагов…

Очередь пришла справа-сзади, прошив грудь насквозь. Степан по инерции сделал еще шаг, ноги подломились, и он упал. В эту секунду под деревья влетел Гурьев. Обернувшись, он поднял пулемет, страшно закричал и одной оказавшейся короткой очередью сжег остатки ленты.

— Бросай! Бегом! — скомандовал я.

Гурьев побежал и оспорил первую часть:

— Жалко, командир!

— У пчелки! — отозвался я.

Пулемет с треском приземлился в кустах в паре метров, а мы бежали дальше — долго, переходя на медленный шаг, но не останавливаясь до конца еще несколько изнурительных часов.