Фантастика 2026-172 - Юрий Лермонтович Шиляев

— О чём он вообще думал? — пробормотал я, размышляя, что для меня изменится в ближайшее время, и выходило, что пока факт «отъезда» не станет общеизвестным, ничего. А потом я буду на фронте.

— Алексей Игоревич, совсем я заболтался, — воскликнул Артамонов, выдернув меня из мыслей. — По приказу его светлости я привёз вам родовое оружие.

С лёгким поклоном, словно самурай, Артамонов передал мне футляр, держа его двумя руками.

Молча откинул замочки и поднял крышку. На красном бархате лежала чёрная, как безлунная ночь, сабля с простой рукояткой, с единственным украшением — в виде герба Курбских: в виде красного треугольного щита, на фоне которого была изображена стрела.

«Чтоб мне пива никогда не пить, если они за мной не следят! Никогда не поверю, что это совпадение», — усмехнувшись своим мыслям, взял саблю и взвесил её на руке, и, не удержавшись, провёл несколько быстрых фехтовальных приёмов. Сабля лежала в руке как влитая.

— Превосходно! — довольно улыбнувшись, кивнул Артамонову, который буквально посветлел лицом, глядя на мои экзерсисы. Зато лица дворян, топчущихся в пятнадцати шагах в стороне, наоборот, помрачнели.

Отдав мне ещё и ножны, Артамонов со мной попрощался и, так и не удостоив дворян даже взглядом, уехал, забрав своего телохранителя.

Улыбаясь новой игрушке, по словам Артамонова, обладающей какими-то фантастическими характеристиками прочности и остроты, повесил ножны на пояс и одним привычным движением, которого я никогда не отрабатывал, забросил саблю в ножны и только после этого повернулся к гостям.

Как оказалось, «самолучшие люди Одессы» приехали с целью уговорить меня примириться с Мазуриным.

— Господа, кажется, вы чего-то не допонимаете, — раздражённый странными требованиями дворян, я вёл себя несколько по-хамски. — Это, вообще-то, меня вызвали на дуэль; до этого момента мне вообще было насрать на этого недоумка, я даже не знал этого провинциального недотёпу!

Физиономия одного из пожилых мужчин побагровела, и, судя по лицу, у него было что мне сказать. Не обращая внимания на гнев неизвестного, продолжаю говорить:

— Я согласен на примирение при условии публичных извинений от господина Мазурина и признания себя пустоголовым интриганом.

Я был практически уверен, что они согласятся с таким вариантом додуэльного урегулирования вопроса, но неожиданно вмешался багроволицый мужчина.

— Молокосос! — заорал он. — Что ты о себе возомнил! Да мой сын на две головы выше тебя как человек и дворянин!

К Мазурину-старшему подскочили двое, подхватили его под руки и буквально силком утащили куда-то в сторону. Пару мгновений я смотрел в спину вырывающегося Мазурина-старшего, продолжающего сыпать угрозами, после чего перевёл взгляд на побледневшего Воробьянинова. По выражению его лица я понял, что он уже догадался: его миссия по спасению Мазурина-младшего провалилась.

— Кажется, у меня есть небольшое дополнение к условиям. Хочу, чтобы извинения он приносил стоя на коленях и в женском платье.

— Это невозможно!

— Это противно дворянской чести! — завопили стоящие рядом с молчаливым Воробьяниновым мужчины. — Измените требования!

На все вопли «из зала» равнодушно пожал плечами:

— Если у вас всё, то закончим на этом.

Обойдя возмущённых до глубины души дворян, сел в ожидающую меня машину с Фёдором за рулём.

— В часть!

В то, что переговорщики примут мои условия, я не верил, потому как для дворянина это означало конец всего. После такого его больше не примут ни в одном доме, жениться на девушке из «приличной» семьи тоже станет невозможным, о любой службе можно будет забыть сразу. Также, когда эта история дойдёт до императора, то, скорее всего, тот специальным указом лишит бедолагу дворянского достоинства.

Весь день я «сражался» со всеми желающими, проведя почти сотню поединков, и, кстати, выиграв из них примерно три четверти, а после получения шестого уровня «Фехтования» проиграл только два, и оба — Овечкину; впрочем, он был признанным мастером сабли.

— Признаться, у меня были сомнения в этой дуэли, — уже в клубе, за бокалом вина, начал Овечкин. — Всё-таки господин Мазурин с самого детства занимается саблей, пусть и без особых успехов. Но теперь я вижу, что шансов у него крайне мало.

Дальше Овечкин опять восхищался моей «гениальностью» в сабельном фехтовании, шутливо называя себя великим учителем и пророча мне будущее первой сабли империи.

— При такой скорости прогресса вас, Алексей Игоревич, уже через год-другой можно смело выставлять на общеимперском турнире.

Утром Фёдор не приехал за мной и упорно не отвечал на звонки — пришлось вызывать такси и добираться самостоятельно.

В усадьбе меня ждал неприятный и очень кровавый сюрприз. Едва войдя в фойе, я почувствовал запах крови.

— Что за чёрт! — пробормотал я, чувствуя себя почему-то голым без автомата. Вытянув саблю из ножен, которую теперь старался постоянно носить с собой, бесшумным шагом отправился на второй этаж.

Весь коридор был буквально залит высохшей кровью и имел кровавые следы волочения, ведущие в комнату, которую я выделил Крысобою под мастерскую. Гонимый самыми дурными предчувствиями, потянул на себя дверь и попал в логово каннибала.

Фёдор нашёлся на столе, вскрытый как свинья — от грудины до паха; часть внутренних органов отсутствовала, также не было ушей, глаз и носа. На кровати, пропитанной кровью, лежало обнажённое девичье тело. Оно было поцелее, но также не имело ушей, и, судя по следам зубов на черепе, ей начисто обглодали лицо. Кроме всего прочего, она была изнасилована.

— И, кажется, лицо ей объедали прямо во время процесса изнасилования! — пробормотал я, примерно составив у себя в голове картину произошедшего.

Фёдор, проигнорировав мои многочисленные запреты входить в дом, притащил туда где-то подцепленную дамочку лёгкого поведения. Видимо, желание потрахаться в господской постели пересилило приказ господина. Крысобой, работающий наверху, услышал, как кто-то проник в дом, и, видимо, решил, что это воры, после чего, прихватив пару дроиков, спустился и первым же броском пригвоздил Фёдора к стене; убегающую девушку догнал и вырубил дубинкой.

— А дальше развлекался как умел, — пробормотал я, разглядывая обезображенные тела.

Звериной жестокости гоблина я не удивился: несмотря на свой интеллект, почти не уступающий человеческому, мировоззрение он имел очень своеобразное. Разумными считались только члены племени — их было нельзя есть и причинять вред, а также нужно было защищать и всячески оберегать; все остальные были съедобными животными.

Спустившись вниз, переоделся в старую одежду, которую было не жаль выбросить, призвал Крысобоя и принялся за уборку. Первым делом избавился от тел, перебросив их в пространство Девяносто девятого с просьбой «потерять» их где-нибудь в джунглях. Туда же улетели все окровавленные