"Фантастика 2026-145". Компиляция. Книги 1-22 - Ярослав Яловецкий

может быть пусто, я боюсь, что внутри окажется что-то, что вернет меня в тот день, к его лицу в гробнице, к осознанию, что он больше не встанет и не посмотрит на меня так, как смотрел раньше. Боль станет живой и острой, и мне снова придется пройти через это, как в первый раз. Но сильнее боли меня пугает другое. Пока шкатулка закрыта, между мной и им остается что-то невидимое. Я могу думать, что он все еще рядом, что музыка звучит не только в памяти, а будто тянется ко мне от него.

Я держу шкатулку так, будто могу удержать и его вместе с ней, и понимаю, что если открою ее, мне будет больно, а если не открою, я так и останусь стоять на месте, между прошлым и настоящим, не решаясь сделать шаг ни в одну сторону.

Хватит стоять. Хватит ждать знак, которого не будет. Он не вернется, и музыка не станет громче только потому что я боюсь. Медленно поддеваю замок ногтем и крышка откидывается.

Внутри лежат аккуратно сложенные листы, и взгляд сразу цепляется за его почерк. Он уверенный, немного резкий, с нажимом в конце строк. Я провожу пальцами по верхнему листу и чувствую шероховатость бумаги, как будто касаюсь его руки.

На первой странице короткая строка.

Для Эларии.

Я глотаю воздух, который вдруг становится тяжелым, и переворачиваю лист.

Потому что моя душа всегда будет тянуться к твоему сердцу.

Слова плывут перед глазами, но я не отвожу взгляда.

— Что там? — осторожно спрашивает Сарен.

— Мелодия, — отвечаю я, проводя пальцами по строкам. — Мелодия, которую он написал для двоих… и которую мы никогда не сыграем вместе.

Эпилог

Очень много лет спустя

— Айри!

Крик доносится снизу, с узкой тропы между соснами, но я продолжаю вести смычком по струнам, позволяя звуку лечь поверх прибоя, потому что море грохочет так же ровно и упрямо, как грохотало вчера и год назад и сто лет назад. Пена вспыхивает на солнце, ветер срывает ее с гребня волны и бросает на камни, соль оседает на губах, а пальцы сами находят нужные ноты, потому что эта мелодия живет во мне дольше, чем живет любой человек, которого я когда-то знала.

Век прошел. А море все то же. И я все та же.

С тех пор как сердце замерзло, холод крепко держит меня изнутри и не дает времени оставить свой след. Тело такое же молодое, будто застыло в одном возрасте. Люди рядом меняются, их лица грубеют, спины сутулятся, руки покрываются пятнами прожитых лет, а я смотрю на них и понимаю, что время идет только для них.

— Айри! Если ты продолжишь делать вид, что не слышишь меня, я поднимусь и утащу тебя вниз сам, и потом будешь ворчать, что песок опять попал в сапоги, — голос звучит уже ближе, и я слышу в нем привычную улыбку, даже не глядя.

Смычок еще раз проходит по струнам, я тяну длинную ноту, даю ей раствориться в ветре, и только потом опускаю инструмент, прижимая его к груди, чтобы дерево не впитало лишнюю влагу. Он все равно поднимется, если захочет. Всегда поднимается.

— К чему такая спешка, Сарен. К чему вся эта суета, если море никуда не денется и те, кто ждет, все равно ждут, — говорю я ровно, опираясь бедром о камень и глядя на него сверху, позволяя ветру разметать волосы по плечам.

Он поднимается на площадку, отряхивает ладони о штаны, смотрит на меня с тем самым упрямством, которое пережило все наши переезды и новые имена.

— Ну во-первых, я Эйдан, Элар… то есть Айри, — произносит он, проводя ладонью по лицу и чуть криво усмехаясь. — Мы же договорились, что под старыми именами нам здесь жить нельзя, иначе люди начнут считать годы и задавать лишние вопросы, а нам это ни к чему. Во-вторых, там внизу кое-кто ждет, и он отказывается подниматься сюда, говорит, у него травма и по скалам лазить он больше не собирается, — он кивает в сторону бухты и задерживает на мне внимательный взгляд.

— Травма? — переспрашиваю я, делая шаг к краю и щурясь, пытаясь разглядеть того о ком он говорит.

— Сама у него спросишь, когда увидишь, — говорит он уже без улыбки. — Только не начинай заранее переживать, с ним все хорошо, просто… потрепало его немного, путь был длинный и не самый спокойный. Эзар все-таки слишком далеко зашел со всей этой своей тягой к власти над людьми, и тем, кто пошел за ним, досталось больше остальных.

Он говорит о моем брате, и имя в его голосе звучит так, будто это уже не просто эрид, а целая буря, которая поднялась далеко отсюда и теперь катится по земле, сметая все, что встречается на пути, и я понимаю, что за эти годы ни море, ни новые имена не смогли стереть главное.

Я не видела Эзара очень давно. Настолько давно, что в памяти он остается сразу в двух лицах. В одном он еще тот брат, который вдыхал в меня свой имфирион в темнице, стоял рядом у костра в Луциоре, говорил о защите, о долге, о новом доме для нас. В другом он уже Верховный Страж, с прямой спиной и холодным взглядом, который стал похож на взгляд отца.

Арвель строил свою власть на служении людям, он говорил о порядке, о балансе, о необходимости союза, потому что его сила росла из близости к короне. Эзар пошел другим путем. Он построил все ради самого себя, ради имени, ради титула, который никто не давал ему официально, но который он взял сам. Он удерживал Луциор так, будто каждый дом и каждая тропа были его личной крепостью. Он начал видеть угрозу в каждом несогласном взгляде, в каждом споре на совете, в каждом молодом эриде, который задавал слишком много вопросов.

Страх свержения тихо и прочно поселился в нем.

И вместе с этим страхом никуда не ушла тяга к величию над людьми. Она просто ждала своего часа.

Когда пришла весть о союзе с королевой Териона, Майрисой, я уже знала, чем это закончится. Сделка, заключенная ради влияния, ради возвращения на большую арену, ради шанса снова диктовать условия не из тени, а открыто. Он сказал, что это защита. Что если мы не пойдем первыми, нас