Проект: "Возмездие" Книга 3 - Игорь Игоревич Маревский

и у него буквально сорвало крышу. Мы отвели Азалию, выполнили ежедневку, а он всю дорогу говорил о безграничном море возможностей и… слушай, дай попить, сил нет, — он выхватил мой напиток и, осушив до дна, продолжил. — Гадость! Так вот, всё говорил о возможностях и о том, как мы здесь создадим свою ватагу и откусим свой угол.

— Ну, вообще-то, он прав, — улыбнулся я. — Пока что план именно в этом, так что случилось?

— Он услышал, что разыгрывается какой-то блок. Да, блок, вроде так его назвали. Кусок земли, в общем, и не раздумывая, не спрашивая, что надо делать, взял и записал всю ватагу.

Улыбка сползла с моего лица.

— Вот это он зря, не спросив. Я так понимаю, теперь ты знаешь об условиях.

Приблуда кивнул:

— Клетка.

— У-у-у-у, — медленно протянула Седьмая. — Вот это вы, товарищи, конечно, попали. Блок — приз довольно неплохой, но, кажется, я знаю, где он находится и что за него захотят.

Я обернулся.

— Поможешь?

Девушка подпрыгнула на месте, надела наушники и, покачав головой, ответила:

— Не-не, туда я точно не полезу. Так что выбирайтесь сами, и добро пожаловать на ВР-2, фронтирщики.

С этими словами она, вальяжно виляя бёдрами, отправилась прочь, оставив меня наедине с Приблудой.

— Смертник, надо что-то делать. Трев в таком состоянии и мокрую туалетную бумагу не одолеет. Я слышал, что его всё равно кинут, а Мышь заберут за несдержанное слово.

— Сука, а как всё хорошо начиналось... Ладно, Приблуда, накачивайся пастой, она должна дать достаточно энергии для боя, и веди, будем разгребать за этим чёртовым риелтором.

***

Добрались до места мы ровно за пятнадцать минут, когда питательная паста рассосалась в желудке, и тело наполнилось энергией. На одной из площадей города собралось человек триста, не меньше. Они, организовав плотную стену вокруг центра, гневно размахивали и руками и требовали продолжения. Интересно, продолжения чего?

Пришлось протискиваться сквозь толпу и даже отвесить крепкий удар в челюсть парочке зевак, которые отказывались нас пропускать. Не время для манер. Ещё на подходе, даже сквозь хаотичный ор толпы, я расслышал, как некоторые требовали сгноить в рудниках какого-то ежа. Дело плохо.

Наконец пробился и увидел своего рода бойцовский ринг. Рыхлая земля пропитана кровью, местами можно заметить куски плоти и рваные лоскуты человеческой кожи. Запах немытых тел, алкоголя и гнилых зубов перебивал даже витающий в воздухе смрад смерти.

— Вы чего напали? По одному, гады, по одному!

Знакомый голос исходил откуда-то слева. Схватив выскочившего перед глазами человека, я развернул его к себе, саданул в челюсть и отбросил как рванную тряпку.

Трев затерялся в толпе и беспомощно отмахиваясь кулаками, летал из стороны в сторону, будто тряпичная кукла. Толпа швыряла, отвешивала оплеухи и не забывала ущипнуть или оставить синяки. Стая голодных гиен, мать их. Заметил, что за Тревом спрятался Мышь, размахивая длинными конечностями и гремя острыми иглами.

— А ну, суки, заткнулись все, пока не поубивал тварей! — прокричал я во весь голос и сам себе удивился, как хорошо у меня получилось.

Толпа обычных лавочников резко замерла и с интересом посмотрела на меня. Для пущего эффекта выгнал клинок и злобно оскалился.

— Смертник! — радостно воскликнул Трев, и, отпихиваясь от жадных рук, выбрался из толпы, утягивая за собой Мышь. — Да отпусти ты! Чего привязался? Мышь, не отставай.

— Смертн-и-и-и-к.

— Ты ещё кто такой? — прозвучал писклявый голосок из толпы.

— Ишь какой важный нарисовался, командовать тут начал. А чего это мы должны затыкаться? По какому праву?

— Да он, наверное, думает, что, мол, железкой обзавёлся, так сразу в господа записался. Может, ты ещё и клан какой представляешь, а?

— Да посмотрите на него, какой же он клановский? На лице написано, что фронтирщик. Ублюдок закордонный. Припёрся тут и начал командовать. Бей его мужики! Колоти этого пустослова!

Твою же мать, с цивилизацией я, кажется, поспешил. Если тупоголовые техноварвары на ВР-3 напоминали собой обычных уголовников с определёнными изъянами, то сейчас передо мной стояли, сука, крестьяне! Мужичьё и бабьё с одним классом образования. И даже непонятно, кто из них лучше.

— Смертник, слушай, брат, — спешно затараторил Трев, будто подумал, что я его собрался убивать. — Я хотел как лучше, появилась возможность, и я её схватил. Но не учёл, что после записи участие начинается сразу.

— Что? Какое участие? Ты вообще о чём?

Не успел он ответить на мой вопрос, как толпа вновь заткнулась, и с дальнего конца ристалища вышел человек. Молодой, лет восемнадцать-двадцать, чистая одежда, высоко задранный подбородок, узкие скулы и синие, как морская волна, волосы до плеч. На фоне остального сброда он выделялся не только внешним видом, но и статусом.

При его появлении остальные втянули шеи в плечи, словно над ними навис невидимый груз. Рядом с человеком покорно шагали четыре ежа. Массивные, крепкие. Мускулистые руки оплетали толстые вены и широкие провода, уходящие под кожу. Вместо игл на спине плотные металлические пластины, напоминающие черепашьи панцири, а на груди вырезан знак раскрытого лотоса.

— Значит, об этом человеке ты говорил, пустослов?

Треву явно не понравилось это выражение, которым его обзывали уже во второй раз. Он, почувствовав уверенность, сжал кулаки и выступил вперёд. Я остановил его раскрытой ладонью, и посмотрев в голубые глаза соперника, многозначительно промолчал.

— Твой наёмник оказался обычным лжецом, а я уже подумал, что у вас, фронтирщиков, есть чувство гордости и некое подобие совести. В качестве возмещения за нанесённый урон моей репутации, он должен мне ежа.

Повисла тишина. Недовольные торгаши с прищуром ожидали моего ответа, а сам человек ядовито улыбнулся, видимо, ожидая, что сейчас я упаду на колени и начну молить его о прощении.

— Это всё?

По толпе прошлась волна шёпота, а парень прикусил губу и ответил:

— Нет, ещё ты, как лидер ватаги, при всех упадёшь на колени и извинишься за то, что не умеешь держать своих людей в узде. Необязательно в этом порядке, выбирай сам.

Бледная кожа, ни капли морщин. Чистые глаза, полные высокомерия и самолюбования. Нежные мягкие ручки, не знавшие ни дня тяжёлой работы и не чувствовавшие крови врага. Передо мной стоял обычный избалованный ребёнок, отпрыск местной знати. Убить его на глазах у всех — значит, подписать смертный приговор не только себе, но и всей ватаге. В следующий «Час» на мою голову повесят награду, и придётся