Громов. Хозяин теней. 7 - Екатерина Насута

— Отец говорит, что я единственный наследник, поэтому нужно искать невесту, — энтузиазма в голосе не слышалось.

— На научно-технической выставке?

— Можно, конечно, и на балу. Но я пару раз был… они такие дуры! — сказано было весьма эмоционально. Хотя Орлов тотчас уточнил. — Однако порой красивые. Но всё равно редкостные. Ты им слово, а они глазками хлоп-хлоп, потупятся и только вздыхают томно.

— И ты надеешься, что на выставку придут те, кто поумней? — спросил я.

— Скорее, полагаю, Никита пытается сказать, что на балы выводят девиц, получающих, как правило, домашнее воспитание, — пояснил Шувалов. — А оно традиционно несколько ограничено. Тогда как на выставке явно будут и курсистки, и институтки.

Прозвучало как-то не слишком. Но вряд ли Шувалов имел в виду то самое, невольно рифмующееся.

— Да и прочих хватит, — согласился Орлов. — Тем более там вполне прилично говорить не только во время танца. Но прогуляться, обсудить то да сё. Никто дурного не подумает.

С этой точки зрения я как-то научно-техническую выставку не рассматривал.

Но, пожалуй, что да.

— Ты ж служить собрался, куда тебе жениться? — Шувалов явно был удивлён.

— Ну, ещё не факт, что пойду… — Орлов вытянул длиннющие ноги и уставился на них. Ступни разъехались в стороны, потом сомкнулись и нервно задёргались, будто он барабанную дробь отбивал. — Так-то я не против, наоборот даже, но батюшка как раз поэтому и не хочет, что тогда жениться нельзя будет. А я один наследник.

— Так и женился бы, — проблема была мне категорически непонятна. — В процессе службы. Не?

— Офицерам нельзя, — пояснил Метелька. — Сав, ты чего? Все ж знают, что офицерам и студентам жениться нельзя.

Да? А я вот впервые слышу.

— Совсем⁈

А как тогда Карп Евстратович? Или жандармы — это не совсем, чтобы офицеры? А Слышнёв, он же… или он тогда в отставку подал? И опять же, по жандармской линии. Хотя… у Сереги ж отец точно офицер. И женился. Без женитьбы ему б не позволили.

— Студентам — совсем. А офицерам — по-всякому, — у Орлова ноги продолжали жить собственной жизнью, то вычерчивая на пыльном полу узоры, то выстукивая какой-то одному ему понятный ритм. — Одно время до двадцати трёх нельзя было, а после можно, но с разрешения командования и если содержание жене положить. А потом опять до двадцати восьми вовсе запретили, но теперь вроде как снова можно, только содержание изменили.[1] Так что…

Ноги опять дёрнулись.

— Как бы отец может получить высочайшее дозволение ввиду особого положения, но…

Он не горит желанием рисковать единственным сыном.

И я вполне его понимаю.

— Раньше и мысли не было, что я куда-то пойду, чтоб не на военную службу. А теперь вдруг заговорил, что в университете много иных полезных специальностей. И теперь не надо саблей махать, чтобы доказать свою полезность трону. А ещё в университете дозволение на брак проще получить, если через попечителя…[2]

— А ты?

— А что я? Я вообще жениться не хочу, — Орлов снова помотал ногами. — Я только жить начал! А они сразу долг исполнять… вот Шувалову хорошо. Его никто не заставляет!

— Хочешь силой поменяться? — усмехнулся Шувалов. — И стать некромантом, от которого все шарахаются. А девиц маменьки не тащат, как к тебе, а наоборот, прячут, чтоб не сглазил ненароком. Если ж какую и ведут знакомиться, то стало быть или бесприданница, или вообще дальняя родственница, которой вроде как и не жаль. А сами девицы на тебя глядят так, будто ждут, что ты прямо посеред бальной залы жертвоприношение устроишь. И от этого всё только усложняется. Когда тебя боятся… в общем, дар сложнее контролировать. Он откликается и на страх, и на отвращение. Им становится хуже. Мне тоже… сложно всё. Поэтому, если у Германа получится наладить отношения с невестой, все будут рады.

Даже так?

— То есть он ещё считает её невестой?

— О помолвке не объявляли, но договор был подписан. А после Герман не стал его расторгать. И сейчас твоя сестра… она помогает с письмами.

А мне не сказала.

— Это проще, чем передавать через тебя, — сказал Дмитрий, явно извиняясь.

— Да я не против. Действительно, проще… а репутация не пугает? Слухи ж пойдут. Всякие. А если выплывет, что она среди революционеров жила… сам знаешь, что об их нравах говорят.

А выплывет обязательно, потому что дерьмо. И всякое дерьмо имеет обыкновение выплывать. Особенно, когда кому-то оно надо. Врагов же, чуется, у Шуваловых хватает. И не упустят они случая репутации подгадить.

— Тю… напугал ежа голым задом, — фыркнул Никита. — Когда это Шуваловы на репутацию внимание обращали? Его дед вон у цыганского барона жену украл!

— Прадед. И не жену, а дочь, — поправил Шувалов. — Младшую.

— Но украл же…

То есть, это у них в крови? Баб воровать? Или от того самого прадеда и пошло? А потом передалось потомкам, так сказать, закрепившись цыганской кровью.[3]

— А его сын уже боярыню со двора свёл! Замужнюю, между прочим, — продолжил Орлов.

— Только сговорённую, венчания не было.

— Ну да. Он на него гостем прибыл и всё. Мне отец ещё когда сказывал, что с Шуваловыми надо ухо востро держать… если чего, то я в деле!

— В каком?

— Ну, как определишься, кого красть станем, так и зови! Вместе всяко сподручнее!

Куда-то у нас не туда разговор ушёл, хотя, конечно, познавательно до крайности. А ещё понятно, почему вдруг сестрица к Одоецкой прониклась. Поняла, что её можно сбагрить в заботливые руки некроманта, а стало быть, подальше от Николя…

Женщины.

Но эти мысли я при себе оставил.

—