Холодный век - Аркадий Габышев

исполин был людоедом. А эти люди – его детьми. Рано или поздно он съел бы и их. Иногда нужно поднять руку на отца, чтобы не быть съеденным тем, кого ты считаешь выше себя, – тихо произнёс Эрлик, внимательно следя за реакцией северянина.

Харальд явно уловил посыл. Он снова посмотрел на картину и с задумчивым видом начал тереть свою длинную бороду.

Глава десятая. Первая кровь.

В простецкой кузнице, что ютилась в подсобке таверны «Падший меч», кипела небывалая работа. Неистовый, яростный стук глушил все остальные звуки мира, вытесняя саму мысль о чём-либо, кроме железа и огня. Каждый удар по наковальне был подобен удару гигантского сердца, рождающего в муках нечто новое. Густой, едкий пар от закаляемого железа и угольной пыли висел в воздухе, смешиваясь с запахом пота, старого дерева и жжёного рога – Борд спалил рукав своей куртки в первый же час, не заметив того в исступлении.

Вспышки ослепительного света озаряли закопчённые стены, выхватывая из мрака лики забытых богов, нарисованные когда-то рукой хозяйки заведения. Гном ковал свой молот. В его глазах, покрасневших от бессонницы и жара, отражались неистовые сполохи горна. И в этих отблесках мерещились ему иные картины: презрительные усмешки сородичей на Совете Старейшин, ледяное одиночество заброшенной заставы, где он топил тоску в дешёвом пойле.

Он бил по раскалённому металлу с той же слепой яростью, с какой судьба лупила его самого всю его долгую жизнь. Он вкладывал в каждый удар всю свою боль, всю горечь изгнания и всю ярость, а железо, шипя и покорно деформируясь, жадно поглощало её, становясь крепче и злее. Каждая отскочившая искра была крупицей его души, обретающей наконец форму и силу. И с каждым размахом бесформенная болванка начинала обретать грозную, неумолимую форму боевого молота. Он ковал оружие, выковывая самого себя заново. Себя нового, закалённого яростью и болью, которому больше некуда было отступать.

Три дня и три ночи не угасал огонь в горне. Три дня и три ночи звенела наковальня, а мозолистые руки Борда, изуродованные ожогами и старыми шрамами, не знали усталости, движимые единой целью.

И вот он был готов.

Молот лежал на наковальне, тяжёлый, массивный, дышащий остаточным жаром. Рукоять из тёмного дуба, обвитая для верности стальной проволокой, была выточена так, что казалась продолжением костей. Головка – с одной стороны идеально ровная ударная плоскость, способная расплющить шлем, с другой – острый клюв, готовый пробить любую броню. Металл был узорчатым, с волнообразными следами ковки – «кровью души», как называли это гномы, знаком того, что в сталь была вложена не просто сила, а вся ярость кузнеца.

Борд с наслаждением сжимал рукоять. Она идеально легла в его ладонь. Вес был тяжелым, он напомнил ему о былой уверенности и целостности. Он был снова гномом.

Жажда, звериная и настоящая, заставила его направиться в таверну. Но не за забвением на дне кружки – плоть требовала подкрепления перед долгими ночами работы, что были ещё впереди. Ему предстояло ковать уже не для себя, а для войны.

В таверне царил непривычный шум. Пришли новые гости. Солдаты. Целый отряд, не меньше двадцати человек. Они вальяжно раскинулись за столами, оттеснив местных завсегдатаев. От них пахло жареным мясом, пивом и самодовольством. Они были сыты, довольны и громки. Их щёки лоснились от жира, а тугие ремни на их униформах явно потуже затянулись на отяжелевших животах.

Борд молча наблюдал за этим, опираясь на свой новорождённый молот. Его цепкий взгляд кузнеца, привыкший видеть в железе и её историю, скользил по их снаряжению, читая её как открытую книгу.

Кираса одного из них была вмятиной размером с кулак. Удар явно не от копья или меча, а от удара дубины или окованного железом колеса телеги. Сталь треснула по краю вмятины, что говорило о дикой, нерасчетливой силе удара.

Бригантина другого солдата была в плачевном состоянии. Кожаная основа, на которую крепились стальные пластины, была порвана в клочья, будто её рвали зубами или баграми. Несколько пластин висели на последней заклёпке, другие были погнуты внутрь, с явными следами ударов тупыми предметами. Борд понял, что это были не боевые повреждения, а следы отчаянного, яростного, но плохо вооружённого сопротивления.

Наплечники-сполдеры у многих были не просто погнуты – их отогнули и сорвали с кожаных ремней, которыми те крепились к кирасе. Кто-то просто сильными рывками рвал их с тел, ломая крепления.

Наголенники-гребешки и набедренники-туссии отсутствовали у большинства – первое, что скидывают в бегстве или в жаркой схватке, где нужна подвижность, а не защита. Но эти люди не бежали. Они, судя по их сытым лицам, были победителями. Значит, они сознательно сняли их для удобства – возможно, чтобы бегать за своими жертвами.

Их оружие было в относительном порядке, но на клинках одного-двух мечей, Борд заметил тёмные, плохо оттёртые пятна, въевшиеся в сталь у самого основания – кровь, которая успела запечься и сгореть на металле, пока они приводили себя в порядок после возможного «подавления бунта».

– Эй, хозяйка! – громко крикнул один из них, сержант, хлопая ладонью по столу. – Слышал, у тебя гном-кузнец прячется! Пусть выйдет, у нас для него работёнка! Небось, засиделся без дела!

Он самодовольно оглядел своих товарищей, те одобрительно зашумели.

– Мы недавно бунт в одной деревне подавили, – продолжил он, играя монетой в пальцах. – Мелкая возня, но железо всё помяли. Надо подправить. Заплатим, не сомневайся! Нам теперь за подвиги щедро платят!

Он бросил на стол туго набитый кошель. Серебряные монеты звякнули громко и вызывающе.

– Работы у нашего кузнеца хватает и без ваших подачек, – раздался холодный голос Агнессы. Она не двигалась с места за стойкой, лишь бросала на солдат тяжёлый, оценивающий взгляд. – Складывайте своё железо у кузницы и не мешайте людям.

Но солдаты лишь громче рассмеялись, явно чувствуя себя хозяевами положения. Они с шумом принялись снимать свои доспехи, с глухим стуком кидая их в кучу у входа в кузницу. В их движениях была развязная уверенность тех, кто знает, что им всё сойдёт с рук.

Борд сжал рукоять молота. Холодная тяжесть инструмента была твёрдой и реальной в отличие от их грязной лжи. Он видел в них не солдат, а мясников в латах. Этим людям смерть короля и великая распря были не бедой, а возможностью. Они процветали в этом хаосе, грабя и убивая под видом наведения порядка. Им не нужен был кузнец, чтобы чинить доспехи. Им нужен был кузнец, чтобы чинить видимость законности, пока они творят свой