Холодный век - Аркадий Габышев

Первая кровь на этом молоте… Понял он, вполне может быть и не чудовищной. Она может быть человеческой. И от этой мысли его рука крепко сжала дубовую рукоять.

Борд медленно перевёл взгляд с груды искалеченных доспехов на сытое, самодовольное лицо сержанта. Ярость, которую он так долго вкладывал в металл, закипела в нём, требуя выхода. Он сделал шаг вперёд, и тяжёлый молот с лёгким скрежетом прочертил по полу.

– Твои люди, – голос гнома пророкотал низко, как подземный гром, – пахнут трусостью и чужим добром. И ты пахнешь хуже всех.

Шум в таверне стих мгновенно. Все взгляды устремились на гнома. Сержант замер с кружкой на полпути ко рту, его наглое выражение лица сменилось на ошеломлённое, а затем гневное.

– Что ты сказал, мешок с костями? – он отставил кружку и поднялся, его рука опустилась на эфес меча.

– Я сказал, что видел, как воюют настоящие воины, – Борд не повышал голос, но каждое слово било точно в цель. – Их доспехи пробиты честной сталью. Твоя бригантина порвана, когда ты отбивался от вил? А кираса продавлена, когда тебя сбили с ног и били камнем по груди?

Сержант побагровел. Его люди застыли в нерешительности.

– Я заткну твою пьяную глотку! – прошипел он.

– Не пил я ещё, – холодно парировал гном. – А вот ты, кажется, уже слишком пьян, чтобы выйти один на один и доказать, что у тебя есть хоть капля чести. Или ты только на безоружных женщин способен?

Это было прямым оскорблением. Закон был прост: вызван на поединок – ответь или будь опозорен навеки. Сержант, понимая это, сжал кулаки. Вызвать на бой гнома самому – ниже его достоинства. Но и отступать нельзя.

– Со мной мериться? Грязи под ногтями моим не стоишь, – фыркнул он, но голос дрогнул. Он окинул взглядом своих людей и кивком подозвал самого крупного из них – здоровенного детина с бычьей шеей и пустыми, жестокими глазами. – Развлеки карлика, Гастин. Пусть узнает, с кем шутит.

Гигант с тупой усмешкой вышел вперёд, снимая с плеча тяжёлый боевой топор. Он был на три головы выше Борда и втрое шире в плечах.

Борд лишь мотнул головой, разминая плечи. Он не стал занимать стойку, лишь удобнее перехватил рукоять молота.

Атака солдата была стремительной и простой – мощный рубящий удар сверху, рассчитанный на то, чтобы раскроить гному череп пополам. Но Борд не стал блокировать. Он сделал короткий шаг в сторону, и тяжёлое лезвие со свистом рассекло воздух в сантиметре от его плеча, громко стукнувшись об пол.

Инерция удара заставила солдата на мгновение потерять равновесие. Этого мгновения гному хватило.

Молот Борда взметнулся вихрем сбоку. Он не целился в голову или корпус. Со звонким, влажным хрустом стальной клюв молота обрушился на коленную чашечку солдата.

Кость не сломалась – она раскололась на осколки. Раздался нечеловеческий, животный вопль. Солдат рухнул на пол, хватая себя за развороченное колено, из которого торчали белые обломки и хлестала алая кровь, заливающая пол.

Он не успел издать второй звук. Борд, двигаясь с пугающей для его коренастой фигуры скоростью, уже был над ним. Вторая очередь молота, на этот раз плоской ударной частью, со всей силы обрушилась на кисть его руки, всё ещё сжимавшую топор. Раздался ещё один тошнотворный хруст – пальцы и запястье были превращены в кровавое месиво.

Солдат забился в беззвучном крике, его тело сотрясали конвульсии агонии.

Борд стоял над ним, тяжело дыша. Его лицо было искажено от ярости и холодной, безжалостной концентрацией мастера, выполняющего грязную работу. Он поднял взгляд на сержанта. В таверне стояла гробовая тишина, нарушаемая только хрипами истязуемого и тяжёлым звуком капель крови, падающих с клюва молота на деревянный пол.

– Твой лучший? – спросил гном тихо, и в этой тишине его слова прозвучали громче любого крика. – Жаль. Он сломался слишком быстро. Как и всё, к чему прикасается твоя поганая рука.

Он не сводил глаз с сержанта, давая тому понять, что он – следующий. Воздух напружинился, ожидая, дрожит ли рука командира у эфеса меча. Первая кровь была пролита. И все поняли, что это только начало.

Гном накинулся на сержанта так быстро, что свеча на столе погасла. Тот даже не успел вскрикнуть, лишь глаза его расширились от немого ужаса. Короткое, сокрушительное движение, вложившее всю ярость Борда в этот рывок. Боевой молот со свистом рассек воздух и обрушился на голову сержанта с мокрым, костлявым хрустом. Голова с плеч слетела и с глухим стуком покатилась по полу, оставляя темно – красный след. Безжизненное тело рухнуло рядом, судорожно дёрнувшись в последнем спазме.

В таверне повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь шипением поленьев в камине и тяжёлым дыханием гнома. Потом послышался лязг – один из солдат, бледный как смерть, уронил меч.

– Следующий? – голос Борда пророкотал низко, словно из пещеры. Он вёл взглядом по оцепеневшим солдатам. Его глаза, налитые кровью от жара кузницы и ярости, пылали, как раскалённые угли. -Хорошее слово для ваших надгробий…

Солдаты молча, пятясь, отступали к выходу. Их спесь испарилась, сменившись животным страхом. Они были стаей шакалов, наткнувшейся на голодного волка. Их взгляды метнулись к Агнессе, застывшей за стойкой. И в их глазах читался испуг. Глухой ужас перед тем, что они, казалось, узнали. Они слышали отголоски. Отзвуки старой песни, где одна воительница с мечом положила целый отряд таких же наёмных псов.

– Заберите своё дерьмо, – бросила им вдогонку Агнесса, и в её голосе зазвенела сталь. – И этого ублюдка. И чтобы духу вашего здесь больше не было.

Они, спотыкаясь, подхватили своего искалеченного товарища и, не глядя на обезглавленное тело сержанта, повалили вон из таверны, в метельную тьму. Дверь захлопнулась.

Взгляд Борда скользнул по брошенным доспехам. Чёрные, безликие, словно вырезанные из куска ночи. Униформа убийц. Он мысленно видел их путь – на восток, туда, где Холод уже гулял по полям, где деревни замирали в ожидании беды. Эти люди шли туда не как воины, а как воры и мясники на бойню. Стая голодных псов, которых спустили с цепи. Они несли собой лишь смерть. Простую, тихую, безличную смерть ради наживы.

И гном подумал, что лютость этих людей когда-нибудь обернётся против них самих. Что в этих лесах, под покровом вечной метели, водятся твари и похуже. Существа, для которых человеческая жестокость – лишь детская забава. Чудища, что не знают ни пощады, ни страха – лишь бесконечную, всепоглощающую жажду разрушения. И чёрные латы не спасут их тогда. Встретят они в лесах не простых селян с косами, а