Место под солнцем - Илья Городчиков

Это стало моментом истины. Теория и практика сошлись воедино. Под крики и одобрительные возгласы на подготовленные камни-валуны, притащенные с берега, уложили первые два продольных бревна-«закладных венца». Потом, с помощью рычагов и крепких плеч, на них водрузили два поперечных. Обручев, перемазанный смолой и дёгтем, бегал от угла к углу, проверяя плотность прилегания, правильность чаш. Я, вместе с Мироном и ещё двумя плотниками, занимался конопаткой — забивал в пазы просушенный мох, привезённый для этого в тюках ещё из России. Работа была кропотливой, требующей терпения, но от её качества зависело, будет ли в доме дуть.

К вечеру, когда солнце, прорвавшись наконец, осветило бухту золотым, косым светом, стены выросли уже на четыре венца. Каркас дома, пусть пока без крыши и пола, чётко обозначил своё присутствие на зелёном склоне. Это был уже не абстрактный план, а реальность, которую можно было обойти кругом, потрогать. Люди, валившиеся с ног от усталости, смотрели на эту грубую деревянную коробку с другим выражением лиц — не с покорностью, а с зарождающейся гордостью. Они это построили. Своими руками.

Пока шла основная стройка, другие группы не бездействовали. Печники, которых я лично сопровождал в разведку вдоль ручья, нашли отличную жирную глину и пласт песка. Уже к вечеру на площадке лепились первые кирпичи-сырцы для будущих печей. Женщины, под руководством самой сообразительной из старостих, Агафьи, не только помогали на кухне, но и начали плести из гибких прутьев маты для будущей кровли — временной замены тёсу, пока не наладят его производство.

С наступлением темноты работа не остановилась, а перешла в иную фазу. Зажгли смоляные факелы. У костра, где варилась уха из первой же пойманной у берега рыбы, Обручев проводил «вечерние чтения» — с помощью угля на срезе доски объяснял устройство простейшей лесопилки с водяным приводом, которую надеялся соорудить на ручье весной. Луков отчитывался о безопасности: периметр чист, патрули работают, диких зверей видели только в отдалении. Марков обходил людей, растирая ушибы и раздавая свою противную, но действенную настойку от ломоты в костях.

Я, отойдя в сторону, слушал этот новый гул жизни — уже не корабельный, а земной. Стук топоров сменился приглушёнными разговорами, смехом, спорами о том, как лучше рубить угол. Усталость была всеобъемлющей, но в ней не было отчаяния. Была усталость созидания.

На следующий день ритм только ускорился. Бригады, прошедшие «обкатку», работали слаженнее. Одни продолжали валить лес, другие — собирать уже второй дом по образцу первого. Третьи, под началом самого печника, дяди Вавилы, начали выкладывать из сырцового кирпича основание печи в моём почти готовом срубе. К полудню над первым домом застучали топоры, укладывающие стропила для двускатной крыши. Вместо тёса, которого не было, натянули два слоя брезента, а сверху — те самые плетёные маты, обмазанные глиной. Временное решение, но способное выдержать дождь.

К третьему дню мой сруб был под крышей, с настеленным грубым полом из расколотых пополам брёвен и дымящейся уже печью. Это был не дворец — низкий, пропахший сырым деревом и дымом, тесный. Но это был Дом. С крепкими стенами, тёплым очагом и дверью, которую можно было запереть. Я перенёс в него свой нехитрый скарб, ящик с бумагами и картами, секстант. Этот акт стал символом для всех. Если начальник живёт в доме, а не в палатке, значит, план реален.

Вслед за моим домом, как грибы после дождя, начали расти другие. Сначала ещё медленно, с оглядкой, но потом, по мере наработки навыков и понимания технологии, всё быстрее. Срубы ставили артелями, помогая друг другу. Обручев, как неутомимый инженер, внедрял простейшие лебёдки для подъёма брёвен, придумал шаблон для разметки чаш, что ускорило работу в разы. Склад материалов — окорённые брёвна, жерди, глина, связки мха — занял уже целый участок на окраине стройплощадки, превратившись в прообраз будущей лесной биржи.

Однако к концу первой недели, когда над бухтой уже выстроилось порядка десятка срубов в разной степени готовности, я начал улавливать иные, тревожные нотки в общем гуле работы. Не ворчание от усталости — оно было естественным. А нечто глубинное, желудочное, естественное. Во время вечерней раздачи похлёбки из всё той же солонины, крупы и теперь уже надоевшей всем рыбы, я заметил, как люди, особенно мужчины, тоскливо поглядывают в сторону леса. Агафья, разливающая варево, подошла и тихо, как бы между прочим, сказала:

— Мясца бы свежего, барин. Мужики-то ослабли. Рыба — она не держит, не мужская это еда. И детишки бледные…

Она была права. Физические нагрузки колоссальны, а белковая пища — солонина — уже вызывала отторжение одним своим видом. Организм требовал свежатины. Охота была не прихотью, а суровой необходимостью. И не только для котла. Нужно было проверить окрестности, понять, что за зверь водится в холмах, нет ли поблизости троп или признаков других людей.

Решение созрело мгновенно. На утреннем разводе, после распределения задач на день, я объявил:

— Сегодня две бригады сокращаю. Лесорубы и плотники продолжают работать. Остальным — день на обустройство своего жилья, заготовку дров. Луков, ко мне. Готовь два ружья, порох, свинец. И себя. Идём на охоту. И в разведку.

Андрей Андреевич, чьё каменное лицо редко что-либо выражало, кивнул с едва заметным одобрением. Он уже давно, судя по всему, ждал этого.

Через час мы были готовы. На мне — простая грубая рубаха и поношенные штаны, удобные для движения, тёплая куртка из плотного сукна. За плечами — отличный кожаный рюкзак с минимальным запасом: фляга воды, сухари, компас, кремень и огниво. В руках — добротное, не новое, но точное винтовальное ружьё, несколько раз проверенное Луковым ещё в Петербурге. Сам бывший штабс-капитан оделся схоже, но с куда большим знанием дела. Пусть охотником как таковым он не был, но на нём всё было подогнано, ничего не болталось и не бренчало. К тому же он нёс с собой дополнительно ещё и пистолет, хотя охотиться с ним было не столь сподручно.

Мы двинулись на север, минуя строящиеся дома и уходя по тропе, которую уже протоптали лесорубы к своей деляне. Но вскоре свернули с неё, углубившись в чащу дубового редколесья. Тишина, после шума стройки, оказалась оглушительной. Только хруст веток под ногами, далёкий крик какой-то птицы и шелест листьев под порывами ветра с океана.

Луков шёл впереди, его движения были лёгкими, почти бесшумными, несмотря на грузное телосложение. Взгляд постоянно скользил по земле, отмечая следы, примятую траву,