Петербургский врач 2 - Михаил Воронцов

Один из куривших оказался врачом — невысокий, с бородкой, в наброшенном поверх халата пальто.

— Простите, — сказал я. — Я ищу фельдшерские курсы. Не подскажете, куда обращаться?

Он кивнул куда-то за мою спину.

— Вон тот флигель, двухэтажный, через двор. Видите, где крыльцо с навесом? Там и курсы, и канцелярия. Второй этаж, направо.

— Благодарю.

— Не за что, — он бросил окурок и затоптал каблуком.

Флигель стоял в глубине двора — старый, кирпичный, с потемневшей от сырости штукатуркой. Два этажа, узкие окна, деревянное крыльцо под жестяным навесом. На двери — табличка с надписью, которую я разобрал, только подойдя вплотную: «Фельдшерские подготовительные курсы при Обуховской городской больнице».

Я поднялся по скрипучим ступеням и вошёл внутрь. Коридор был узкий, тёмный. Из-за одной двери доносился монотонный голос — кто-то читал лекцию. За другой было тихо. Я повернул направо и остановился перед дверью с надписью «Канцелярия» и постучал.

— Войдите, — сказал женский голос.

Канцелярия оказалась комнатой, в которой, казалось, никто не делал ремонта со времен Александра Второго (или даже Первого). Маленькая, с низким потолком, покрытым желтоватыми разводами от протечек. Обои — когда-то зеленые, теперь неопределенно-бурые, отклеивались в углах. У стены стоял массивный шкаф с перекошенной дверцей, набитый папками и подшивками. Рядом конторка, заваленная бумагами, и стул с продавленным сиденьем. На подоконнике чайник, стакан в подстаканнике и блюдце с сушками.

За конторкой сидела молодая женщина лет двадцати двух, в темном платье с высоким воротником. Лицо узкое, с маленьким подбородком, волосы убраны под простую шпильку. Перед ней стояла печатная машинка «Ремингтон» — единственный предмет в комнате, выглядевший не старше десяти лет.

— Здравствуйте, — сказал я. — Я хотел бы узнать о поступлении на фельдшерские подготовительные курсы.

— Присядьте. — Она указала на стул у стены. — Вы по объявлению в газете?

— Да.

— Приём прошений открыт до десятого октября. Вам нужно подать заявление, копию вида на жительство, аттестат или свидетельство об образовании и медицинское свидетельство о состоянии здоровья. Обучение — два года, плата двадцать пять рублей за полный курс. Занятия три раза в неделю, вечером.

— А если экстерном? — спросил я. — Сдать экзамены досрочно, без посещения полного курса?

Она слегка нахмурилась.

— Экстернат… Это не ко мне. Это может решить только начальник курсов, Иван Карлович. Но я не слышала, чтобы к нам приходили с таким вопросом.

— Он сейчас на месте?

— Должен быть. Его кабинет дальше по коридору, последняя дверь налево. Только постучите и подождите, он не любит, когда входят без разрешения.

— Благодарю вас.

Я прошел по коридору. За стеной все так же гудел монотонный голос лектора — кажется, читали анатомию. Дверь налево была темной, без табличек. Я постучал.

Тишина. Потом — тяжелый скрип стула.

— Да.

Я вошел.

Кабинет был чуть больше канцелярии, но такой же обветшалый. Письменный стол, заваленный бумагами, на стене — анатомический плакат и пожелтевшая фотография какого-то больничного корпуса в рамке. На полке — несколько толстых книг.

За столом сидел человек лет шестидесяти, может, чуть старше. Крупная голова, коротко стриженные седые волосы, лицо тяжелое, с глубокими складками от носа к углам рта. Бакенбарды — тоже седые, аккуратно подстриженные. Глаза темные, цепкие, под кустистыми бровями. На нем был старый, но чистый сюртук с потертыми обшлагами. На столе перед ним лежала открытая папка, и он держал ее левой рукой. А правая…

Указательный и средний пальцы были укорочены — ампутированы по вторую фалангу. Безымянный скрючен и неподвижен. Мизинец отсутствовал целиком. Целым остался только большой палец, да и тот с грубым рубцом поперек ногтевой фаланги.

Наверное, попал под механизм. Или огнестрельное — осколочное. Хирург с такой рукой оперировать не мог. Да и терапевту она мешала бы — пальпация, перкуссия, все тонкие манипуляции. Вот и ушел на курсы. Преподавать — можно, а работать руками — уже нет.

— Иван Карлович? — спросил я.

— Коновалов Иван Карлович. Что вам угодно?

Голос — без приветливости. Ну совсем без нее.

— Вадим Александрович Дмитриев. Я хотел бы поступить на фельдшерские курсы.

— Так идите в канцелярию, подавайте прошение.

— Я был в канцелярии. Мне сказали обратиться к вам, потому что я хотел бы пройти курс экстерном. Сдать экзамены досрочно.

Он посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который пришел в аптеку за эликсиром вечной молодости.

— Экстерном, — повторил он.

— Да.

— Бывают такие, — сказал он тяжело. — Любители экстернов. Всезнайки. Думают, фельдшер — это ерунда, любой справится. Подержал градусник, намазал йодом — готово. А потом на практике не могут вену найти, не знают, чем отличается тиф от малярии, и путают дигиталис с дигиталином. И губят людей. — Он откинулся на спинке стула. — Чтобы стать фельдшером, молодой человек, надо уметь хоть что-то. А вы кто по образованию?

— Окончил гимназию.

— Гимназию, — он произнес это так, будто я сказал «три класса церковно-приходской школы». — И на каком основании вы полагаете, что готовы к экстернату?

— Я готов ответить на любые вопросы. Прямо сейчас. Проверьте меня.

Он помолчал.

— Любые вопросы, — повторил он с мрачной усмешкой. Наверное, так принимают вызов на дуэль. — О как. Забавно. Ну хорошо, садитесь.

Я сел на стул напротив стола.

Коновалов помолчал ещё, побарабанил здоровой рукой по краю папки, потом сказал:

— Анатомию спрашивать не буду, ее может выучить кто угодно. Зубрилы хорошо отвечают на экзамене, но плохо лечат. Меня интересует практика. Поэтому первый вопрос. К вам доставили рабочего с фабрики. Жалобы на резкую боль в правой подвздошной области, началась ночью, с тошноты и рвоты. Температура тридцать восемь и пять. При пальпации — напряжение брюшной стенки справа, болезненность в точке между пупком и правой верхней остью подвздошной кости. Ваши действия?

— Симптомы указывают на острый аппендицит, — сказал я. — Необходимо немедленно вызвать хирурга для решения вопроса об операции. До его прибытия — голод, холод на живот, никаких слабительных и клизм. Морфин для обезболивания — только по решению хирурга, чтобы не смазать клиническую картину. Если хирурга нет и больной ухудшается — лёд, покой, ожидание. Фельдшер не оперирует, но обязан распознать и не навредить.