Петербургский врач 2 - Михаил Воронцов

лет двадцати пяти. Он, точно. Стоял за прилавком, заваленным дверной фурнитурой, и лениво ковырял ногтем ржавчину с какого-то засова. Покупателей у него сейчас не видеть.

Я подошёл, стал рассматривать товар.

— Что нужно, скажите, подберем! — весело сказал Митя.

— Нужно кое-что… да не вижу этого на прилавке. Я от Николая с Суворовского по важному делу.

Рыжий перестал ковырять засов и посмотрел на меня ещё раз — внимательно-внимательно.

— Подождите, — сказал он. — Минуту.

Он вышел из-за прилавка, подошёл к соседнему торговцу — пожилому мужику с обвислыми усами, и сказал ему что-то. Тот кивнул. Рыжий вернулся.

— Идёмте, — сказал он.

Мы вышли из-под навеса, обогнули торговый ряд. Митя шёл быстро, не оглядываясь. Мы прошли через проходной двор — тёмный, узкий, заваленный ящиками и бочками, — и оказались в подворотне, выходившей на какой-то переулок. Здесь, у стены, стоял ещё один человек. Крепкий, невысокий, в картузе и поддёвке. Лицо тёмное, скуластое. Руки в карманах.

— Что нужно? — спросил он, даже не поздоровавшись.

— Ствол, — сказал я. — Подешевле.

Скуластый, наклонив голову, посмотрел на меня.

— Десять самое мало.

— Покажи, — пожал плечами я.

Он ушел и через пару минут принес свёрток — грязную тряпку, перевязанную бечёвкой. Развернул. В тряпке лежал револьвер. Маленький, с коротким стволом, вороненая сталь местами стёрта до металла. Смит-вессон, русская модель, третьего калибра. Барабан на пять патронов. Старый, побитый, но — я повернул барабан, проверил ствол — рабочий. Ржавчины в канале не видно, курок щёлкал чётко.

— А патроны? — спросил я.

— Пять штук, — ответил скуластый. — Больше нету. За пятьдесят копеек ещё десяток найду, но через день.

Пять патронов. Негусто. Но палить я, дай бог, не буду. В любом случае, мне не стрелковый бой вести.

Я достал десять рублей. Скуластый пересчитал, кивнул и сунул за пазуху.

Я убрал смит-вессон во внутренний карман сюртука. Тяжёлый. Оттягивал ткань заметно. Надо будет придумать, как носить.

— Всё, — произнес скуластый. — Иди. Не стой тут.

Митя проводил меня обратно через проходной двор. У выхода из подворотни остановился.

— Николаю наше почтение, — произнес он и ушёл.

Я вышел на Садовую. Рынок шумел слева, извозчики кричали на лошадей, баба с пирожками зазывала покупателей. Всё было как раньше, как пять минут назад, как час назад. Только в кармане у меня лежал фунт холодного железа, и от этого мир выглядел чуть иначе. Я уже не жертва… а практически охотник!

Я отправился домой. Шёл по Садовой, потом свернул на Невский, потом на Литейный. Оглядывался на каждом перекрёстке. Серого пальто нигде не было. Никто за мной не шёл.

На Суворовском я прибавил шагу. Вошёл во двор, поднялся к себе, запер дверь. Достал револьвер и убрал его под шкаф, подальше от чужих глаз.

…Комната постепенно погрузилась во мрак. За окном обосновалась непроглядная осенняя темнота, двор затих.

Я лег на кровать. День прошел впустую. Если, конечно, не считать плохих новостей. И покупки револьвера, который черт его знает, принесет пользу или неприятности.

Сон не шел.

Я лежал, глядя в потолок, и слушал тишину. Дом по ночам жил своей жизнью — скрипели перекрытия, потрескивала остывающая печка, где-то далеко внизу капала вода Привычные звуки, не вызывавшие тревоги.

Но вдруг на этом фоне я услышал другое.

Шаги. Очень тихие, осторожные. Кто-то поднимался по лестнице. Не так, как ходили жильцы. И не полиция это.

Третий этаж. Пауза. Снова шаги. Уже выше. Четвертый.

Я сел на кровати. Сердце стукнуло чаще. На моем этаже, кроме меня, никто не жил.

Шаги остановились у моей двери.

Тишина.

Ни стука, ни голоса. Человек просто стоял там, за тонкой филенкой, в нескольких шагах от меня. Стоял и не двигался.

Я медленно спустил ноги на пол. Половица подо мной предательски скрипнула, и я замер, прислушиваясь. За дверью — ни звука. Человек не ушел.

Кудряш? Кто-то из его людей? Тот самый, что шел за мной от Обуховской?

Я нагнулся и просунул руку под шкаф. Пальцы нашли холодный металл. Я вытащил револьвер, большим пальцем оттянул курок. Барабан сухо щелкнул.

Нужно что-то делать. Но просто спросить «кто там?» возможно означало получить пулю через дверь. Однако и ждать бессмысленно. Не караулить же всю ночь.

А, будь, что будет.

Я тихонько шагнул к двери, набрал воздуха и открыл дверь, одновременно выбрасывая вперед правую руку с револьвером.

На пороге стояла девушка в сером дорожном платье и шляпке с вуалью, откинутой на лоб. Бледное лицо, большие темные глаза, каштановые волосы, выбившиеся из-под шляпки.

Анна Батурина.

Она смотрела на дуло, направленное ей в грудь.

Я опустил револьвер. Слова застыли в горле.

— Не решалась постучать, — тихо сказала она. — Извини.

* * *

Глава 7

Несколько секунд я не мог пошевелиться. Рука с револьвером повисла вдоль тела. Мозг отказывался совмещать два образа — Анну, дочь графа, которая должна была быть где-то на пути в Италию, и эту девушку, стоящую посреди ночи на грязной лестнице доходного дома на Суворовском.

— Анна…

— Можно войти?

Я опомнился. Отступил в сторону, пряча револьвер за спину, как мальчишка, застигнутый с рогаткой. Она прошла мимо меня в коридор, и я почувствовал тонкий запах духов, совершенно немыслимый в этих стенах.

Я закрыл дверь и повернул замок.

— Прости. Я думал…

— Ничего, — сказала она. — Я пришла без приглашения.

Я положил револьвер, открыл дверь комнаты и понял, что она сейчас увидит. Железная кровать, застеленная серым солдатским одеялом. Рассохшийся шкаф с отломанной ручкой. Стол, заваленный стеклянными чашками и бумагами. Стул с продавленным сиденьем. Окно, выходящее в каменный колодец двора, из которого тянуло сыростью. Потолок со следами протечек. Каморка под крышей.

Только что в этой комнате жил человек один, и его не волновало, как она выглядит. А сейчас я видел ее глазами Анны и хотел провалиться сквозь все четыре этажа до самого подвала и ниже.

— Сейчас, — я шагнул к стене и потянулся к газовому рожку. — Сделаю светлее.

— Не надо газ, — быстро сказала Анна. — Вообще погаси его. Зажги керосинку. Пожалуйста. Ночью должно быть темно.

Я нашел на столе керосиновую лампу, чиркнул спичкой. Фитиль занялся, и комната наполнилась тусклым светом и странными тенями. Газовый рожок потух.

— Садись, — я