Петербургский врач 2 - Михаил Воронцов

Я поблагодарил ее и вышел.

Прохор нашелся у себя на втором этаже. Не на работе, дома. Отлично. Я постучал.

— Открыто, — раздалось изнутри.

Прохор только проснулся. Вчера наверное до поздна чем-то занимался.

— А, Вадим Александрович? — спросил он, протирая глаза.

— Войлок нужен. Куски, обрезки — всё равно. Есть?

— Войлок? — он почесал затылок. — Есть кошма старая. И обрезки есть, даже от валенок. А вам на что?

— Ящик обить хочу. Изнутри.

— Ящик обить, — повторил Прохор задумчиво. Он в разговоре часто повторял чужие слова. Ну, забирайте. Вон, в углу много всего лежит. Даром отдам, мне не жалко.

Я собрал из угла охапку серого свалявшегося войлока и обрезков, поблагодарил Прохора и поднялся к себе.

Теперь нужен был сам ящик. Старый рассохшийся шкаф, в котором я хранил одежду, не годился — слишком большой и дырявый. Нужно что-то компактное. Я вспомнил, что в квартире номер десять, куда я через несколько дней перееду, был деревянный ящик из-под гвоздей — крепкий, сколоченный из толстых досок, примерно аршин в длину и поларшина в ширину и высоту и на вид не заплесневелый. То, что нужно.

Я принес ящик к себе. Поставил на пол, примерился. Крышка — обычная доска, прибитая на петли. Больших щелей между досками нет. Сойдет.

Работа заняла около двух часов. Я вырезал войлок кухонным ножом и обил им ящик изнутри — дно, стенки, крышку. Войлок прибивал мелкими гвоздиками, которые попросил у того же Прохора. Побольше слой на дно, чуть меньше на стенки. Щели между досками забил обрезками. Получилось грубо, но плотно. Войлочная шкатулка. Я провел рукой по внутренней поверхности. Тепло не пройдет. Вернее, будет проходить медленно, а это то, что требуется.

Потом я сходил на Кирочную за льдом. Митрич, угрюмый старик в заляпанном фартуке, при упоминании Графини действительно смягчился и отколол мне от большого бурого блока кусок фунтов в двадцать пять. Я завернул его в мешковину и потащил домой. Руки заныли от тяжести и холода уже на полпути.

Дома я расколол лед на мелкие куски кухонным молотком, завернув его предварительно в тряпку, чтобы осколки не разлетались по всей каморке. Потом взял жестяную кастрюлю — старую, мятую, и заполнил ее колотым льдом примерно на две трети. Сверху щедро засыпал солью, перемешал.

Эффект начался почти мгновенно. Лед, соприкасаясь с солью, стал таять с тихим шипением. Я положил ладонь на край кастрюли — металл обжигал холодом. Через десять минут стенки кастрюли покрылись густым белым инеем. Снаружи, на стенках, начали намерзать капли влаги из воздуха.

Минус пятнадцать, а то и ниже. Внутри этой кастрюли сейчас температура как в морозильной камере.

Я поставил кастрюлю на дно войлочного ящика, в левый угол. Рядом, на расстоянии ладони, положил дощечку — полку для баночек с мазью. Между кастрюлей и полкой оставался воздушный зазор в три-четыре дюйма. Криостат создавал зону глубокого холода, но на расстоянии нескольких дюймов температура должна была выровняться до нужных двух-четырех градусов. Не внутрь кастрюли, боже упаси — заморозка убьет экстракт. Именно рядом.

Я закрыл крышку и подождал полчаса. Потом открыл и сунул руку. Воздух внутри был ощутимо холоднее, чем в обычном леднике. Кастрюля продолжала излучать мороз.

Не идеально, но по ощущениям — сойдет. Холод без мороза. То, что нужно. Соль и лед придется менять раз в три дня, может быть, чаще — зависит от того, как быстро смесь выдохнется. Дополнительный расход, но небольшой. Фунт соли, лед — полторы. Это я смогу себе позволить.

Я выпрямился и посмотрел на свое сооружение. Деревянный ящик, обитый войлоком, с кастрюлей внутри. Самодельный холодильник в комнате, где нет ни электричества, ни водопровода с горячей водой, ни даже нормального отопления. Смешно. Но это работает, а большего мне сейчас и не нужно.

Я вернулся к своим дыням и снова посмотрел через лупу. Колония была в самом соку — густая, бархатистая, готовая к сбору. Медлить нельзя: перезрелый мицелий начнет спороносить и потеряет продуктивность. Надо делать мазь.

* * *

Глава 8

А потом в дверь постучала Графиня. Причем, как выяснилось, она была не одна. За ее спиной — двое незнакомых молодых людей. Девушка лет двадцати, в темном суконном пальто и шляпке, из-под которой выбивались светлые пряди. Лицо бледное, глаза покрасневшие. Рядом — парень того же возраста, похожий на нее скулами и разрезом глаз, только волосы потемнее. Одет в добротное пальто, но воротник смят, галстук съехал набок.

— Вот, — сказала Графиня, кивнув назад. — К вам. Еле нашли.

Девушка шагнула вперед.

— Вадим Александрович? Простите, что без предупреждения. Меня зовут Вера Тихонова, это мой брат Степан. Нам сказали, что вы можете помочь.

— Кто сказал?

Брат и сестра переглянулись.

— Человек просил не называть его имени, — ответил Степан. — Сказал только, что вы хороший врач.

— Я не врач.

— Нам без разницы, как вас называть, — Вера смотрела на меня в упор, и в ее голосе дрожало отчаяние. — Наш отец умирает.

Графиня тихо добавила:

— Они адрес знали неточно, только Суворовский. Я их и привела.

Я отступил от двери.

— Входите.

Вчетвером в комнате мы едва помещались. Вера села на стул, Степан встал у стены. Я присел на кровать.

— Рассказывайте.

Отец их, Игнат Прохорович Тихонов, купец второй гильдии, торговал лесом. Три недели назад распорол левое предплечье о ржавый гвоздь при разгрузке. Рваная рана, глубокая, но поначалу казавшаяся пустяковой.

— Врач промыл, забинтовал, — говорил Степан, нервно потирая костяшки. — Через неделю рука распухла. Другой врач наложил мазь. Третий велел припарки с камфорным маслом. Отцу хуже и хуже.

— Температура?

— Десять дней. Утром легче, к вечеру горит. Сильный жар.

— Рана где?

Степан показал на внутреннюю сторону своего предплечья, ближе к локтю.

— Длинная, вот столько.

Семь-восемь сантиметров рваная рана от ржавого металла. Три недели без адекватного лечения.

— Как выглядит рана сейчас?

— Красная, рука раздулась до локтя, — Вера сказала это, глядя мне в глаза. — И пахнет дурно. Гной течет, сиделка меняет повязки трижды в день.

По описанию — обширная флегмона предплечья. Врачи, судя по всему,