Петербургский врач 2 - Михаил Воронцов

был вымощен булыжником, между камнями стояла вода, и идти приходилось осторожно, огибая лужи. У входа в главный корпус дремал на табурете старик в грязном переднике — не то сторож, не то истопник.

Внутри, как обычно, пахло карболкой, кислыми щами и чем-то ещё, неистребимым, больничным — запахом, который не выветривается никогда, сколько ни три полы и стены. Коридор узкий, с низким потолком, выкрашенным масляной краской в тот унылый грязно-жёлтый цвет, который, кажется, специально придумали для таких учреждений. Вдоль стены стояли деревянные скамьи, на них сидели несколько человек с усталыми, терпеливыми лицами.

Канцелярия нашлась в конце коридора. За дверью с табличкой «Письмоводитель» сидел человек лет пятидесяти, плешивый, в форменном сюртуке, застёгнутом на все пуговицы. Перед ним высилась стопка бумаг, которую он перебирал с видом человека, давно смирившегося с тем, что этой стопке не будет конца.

— Что угодно? — спросил он, не поднимая глаз.

Я объяснил. Мне нужно было встретиться со старшим врачом — по делу медицинского свойства. Я располагаю некоторыми сведениями, которые могут представлять интерес для практикующих врачей.

Письмоводитель взглянул на меня с выражением человека, которому приходится общаться с разными людьми и который давно перестал этому удивляться.

— Имя?

— Дмитриев Вадим Александрович.

— По какому именно делу? Объясните конкретно.

— По делу нового лечебного средства. Я провёл ряд опытов и хотел бы доложить о результатах старшему врачу.

Письмоводитель записал что-то в книгу.

— Подождите. Евгений Фёдорович сейчас на операции. Когда освободится — доложу.

Ждать пришлось больше часа. Я сидел на скамье в коридоре и смотрел на больницу. Мимо проходили сестры милосердия — торопливые, с покрасневшими руками, в серых платьях и белых передниках. Один раз быстро провезли на носилках человека без сознания, с серым лицом и неестественно подвёрнутой ногой — судя по одежде, рабочий с какого-то завода. Сестра бежала рядом и держала его за руку, хотя он этого явно не чувствовал. За деревянной перегородкой слышались стоны — монотонные, через равные промежутки, как часы с испорченным боем.

Краска на стенах облупилась во многих местах, под ней проступала сырость. Одно окно в торце коридора было заткнуто тряпкой — стекло, по всей видимости, треснуло и ещё не нашлось времени вставить новое. На подоконнике стоял горшок с геранью — единственное живое пятно во всём этом унылом пространстве. Кто-то за ней ухаживал, поливал, переставлял к свету. Это было почти трогательно.

Евгений Фёдорович появился внезапно. Лет шестидесяти, невысокий, плотный, с коротко стриженной седой бородой и усами. Лицо у него было усталое и немного раздражённое. Халат на нём был чистый, но с большим пятном йода на рукаве, которое не отстиралось до конца. Он заглянул в канцелярию, но через минуту вернулся и подошел ко мне — должно быть, секретарь сообщил о моем приходе.

— Разумовский, — сказал он коротко. — Старший врач. Чем обязан?

— Дмитриев. Я хотел бы поговорить с вами о лечебном средстве, которое разработал самостоятельно.

Он помолчал секунду.

— Ладно. Заходите.

Кабинет у него был маленький, заставленный так плотно, что между столом и шкафом приходилось протискиваться боком. На столе лежали истории болезней, среди них стоял стакан чаю, давно остывшего. На стене висела схема кровообращения, пожелтевшая по краям, приказы, исписанные листы бумаги. Разумовский сел за стол и сложил руки перед собой.

— Слушаю.

Я достал баночку и поставил её на стол перед ним.

— Это мазь на основе экстракта плесени Penicillium. Я проводил опыты в течение нескольких недель. Если коротко: определённые виды этой плесени выделяют вещество, которое убивает патогенные бактерии. Я научился выращивать нужный штамм, снимать с него биомассу и смешивать с ланолином для наружного применения. Несколько дней назад я применил эту мазь при обширной гнойной флегмоне предплечья у пациента, которому врачи рекомендовали ампутацию. На шестой день рана очистилась и начала затягиваться.

Разумовский смотрел на баночку, не перебивая.

— Вы врач?

— Нет. Я имею гимназический аттестат. Работал секретарём у частного доктора.

Разумовский посмотрел в сторону.

— Значит, так, — сказал он. — Я вас выслушал. И что вы хотите от меня конкретно?

— Разрешить попробовать. На нескольких пациентах с гнойными процессами, которым стандартное лечение не помогает. Я готов работать бесплатно, под вашим наблюдением. Если результата не будет — вы просто прекратите.

Разумовский помолчал.

— Понимаете ли вы, что я не имею права использовать препараты, которых нет в Российской фармакопее? Фармакопея, вдруг вы не знаете, это государственный реестр, список одобренных лекарств. Уже вышло пятое издание. Всё, что там не значится, я могу применить только в порядке исключения, с соответствующим обоснованием, на собственный страх, и под свою ответственность. А вы принесли мне что-то в баночке из мутного стекла.

— Понимаю… — ответил я после паузы. А что я еще мог сказать?

— Не уверен. — Он отодвинул баночку. — Вы не первый, кто приходит с подобным. Поверьте, за двадцать пять лет практики я видел разное. Люди несут настойки, порошки, отвары. Все уверены, что совершили открытие. Говорят — вот, я вылечил пациента. Одного, двух, трех. Знаете, что это значит с научной точки зрения?

— Ничего, — мрачно вздохнул я, понимая, куда идет разговор.

— Именно. Ничего. Это могло быть совпадение. Организм мог справиться сам. Могло сыграть роль что-то ещё — промывание, дренаж, который вы, судя по описанию, также делали. Выделить вклад вашей мази из всего этого невозможно без контролируемого опыта. Я уже не говорю про надежность, возможные побочные эффекты и прочее.

— Я и это понимаю, — повторил я. — Потому и прошу разрешить попробовать под наблюдением.

— А я вам объясняю, почему не могу. — Он говорил ровно, не раздражаясь. — Знахарские средства — а это именно знахарское средство, пока не доказано иное, — иногда действительно помогают. Я не спорю. Народная медицина накопила кое-что дельное. Но я не могу ставить это на поток. Даже пробовать на ком-то я не имею права. Не потому что не хочу, а потому что если что-то случится — кто будет отвечать? Вы? У вас нет диплома. Я? Я применил не утверждённый препарат, принесённый посторонним человеком. Даже если ваше средство не навредит, а просто не поможет — сам этот факт даст повод для обвинений. Медицина сейчас под постоянным надзором. Время такое. Я не отрицаю, где-то могут и согласиться. Сейчас в медицине много молодежи, которая верит в то, что наука способна на чудеса. Но врач,