Петербургский врач 2 - Михаил Воронцов

Он встал, давая понять, что разговор близится к концу.

— Хотите принести пользу? Публикуйтесь. Опишите ваши опыты — методику, наблюдения, результат. Подайте в «Военно-медицинский журнал» или в «Русский врач». Пусть специалисты посмотрят. Если там есть что-то дельное — это путь.

— Меня не напечатают, — сказал я. — Я не врач. У меня нет учёной степени. Редакция даже рассматривать не станет. Тут запрет совсем формальный.

— Это действительно большая проблема, — согласился Разумовский.

Больше он ничего не добавил. Я взял баночку со стола и убрал в карман.

На улице снова моросило. Я постоял под карнизом, глядя на булыжный двор с лужами, на просевшую крышу барака, на старика-сторожа, который так и спал на своём табурете, не обращая внимания на сырость.

…Второй по счету была Николаевская. Я прошел внутрь, спросил у секретаря, могу ли переговорить со старшим врачом по делу, касающемуся нового лечебного средства. Секретарь окинул меня взглядом с ног до головы и бросил коротко:

— Старший врач не принимает без предварительной записи.

— Я готов подождать.

— Записи нет на ближайшие две недели. И по таким вопросам он вряд ли захочет разговаривать.

В третьей, Петропавловской, секретарь (или делопроизводитель, какая к черту разница), выслушал меня с видом человека, который слышит подобное раз в неделю. Сказал, что доложит. Исчез, захватив большую стопку бумаг, за внутренней дверью. Видимо, на подпись их понес. Я стоял в приемной минут двадцать, разглядывая стены. Наконец секретарь вернулся.

— Максим Сергеевич велели передать, что он не занимается средствами, не внесенными в фармакопею.

— Я понимаю, — сказал я. — Но если бы он уделил мне хотя бы четверть часа…

— Он велел передать именно это, — повторил секретарь без всякого выражения.

В четвертой я даже до фельдшера не добрался. Молодой служащий в канцелярии высокомерно выслушал меня и в конце концов произнес:

— Нам нечего обсуждать с частными лицами по поводу лекарственных веществ.

Я вышел на улицу. Небо над Петербургом было серым и низким.

Пятой была Обуховская. Я понимал, что уже там был однажды — по поводу фельдшерских курсов, и там меня отвергли по предписанию Извекова. Но терять было нечего, а старший врач там был другой, не Коновалов, который видел мою фамилию в «черном списке».

Принял меня доктор Семен Петрович Ларионов — лет тридцати пяти, с энергичным, худощавым лицом и быстрыми движениями. Он не заставил меня стоять в приемной — пригласил в кабинет сразу, что уже было неожиданно.

— Слушаю вас, — сказал он, не садясь, только оперся о край стола.

Я изложил все кратко: флегмона предплечья, угроза ампутации, пенициллиновая мазь, результат через четыре дня. Показал образец. Ларионов взял баночку, осмотрел, понюхал — осторожно и с любопытством.

— Это вы сами приготовили?

— Да. Из культуры плесени Penicillium, выращенной на дыне. А основа мази — обычный ланолин.

Он поставил баночку на стол и посмотрел на меня с некоторым интересом.

— И флегмона закрылась?

— Рана очистилась за четыре дня, на шестой пациент уже работал рукой. Прежде врачи настаивали на ампутации.

Ларионов помолчал. Прошелся по кабинету, остановился у окна.

— Знаете что, — сказал он наконец, — если плесень действительно подавляет бактерии, это было бы… да, это было бы очень серьезно. Я читал работы об антагонизме микробов, Пастер писал об этом еще двадцать лет назад. Но от общего наблюдения до готового лечебного средства…

— Понимаю, — сказал я. — Я не прошу немедленно применять мазь на пациентах. Я прошу об испытании.

Он покачал головой почти сочувственно.

— Не могу. Вы же понимаете: любое лечебное вещество, не внесенное в государственную фармакопею, с точки зрения закона — знахарство. Если я начну применять вашу мазь и что-то пойдет не так — неважно, по какой причине, — я лишусь места, и не я один. Прошерстят всю больницу, я подставлю множество людей. Для официального испытания нужны рецензия в научном журнале, протоколы, комиссия. Да и не дадут мне ничего сделать. Если я дам указание, найдется тот, кто мигом сообщит в департамент о нарушении. А тем наказать врача — за счастье.

— Журнал не примет статью от человека без диплома.

— Знаю… В этом ваша главная трудность. Это надо исследовать научно, подробно, с химическим анализом выделяемого вещества, с контрольными группами, с описанием методики. Работа на год, не меньше, и для нормально оснащенной лаборатории.

Он посмотрел мне в глаза…

— У вас есть выходы на лаборатории?

— Нет.

— Финансирования, тоже, как я понимаю, никакого?

— Увы, нет.

— Жаль, — он развел руками. — Я бы и рад, честно вам говорю. Но у меня здесь сотня с лишним коек, вечный недобор персонала, и возможности разбираться с вашей плесенью у меня попросту нет. Даже если бы остальное решилось само собой.

Я убрал баночку в карман. Поблагодарил его — он, по крайней мере, говорил со мной, а не выпроводил через секретаря.

— Послушайте, — сказал Ларионов, когда я уже взялся за ручку двери. — Если вы когда-нибудь найдете способ оформить это должным образом — обращайтесь. Помогу сдвинуть бюрократическую плиту с места, начнем работать быстро, не теряя времени. Серьезно говорю. А чем помочь сейчас, даже не знаю. Может, какие мысли в будущем и появятся… Но пока ничего не скажу.

Я вышел. Последний разговор меня подбодрил. Не зря я все-таки продолжил свои с виду безнадежные походы по больницам, не бросил после первого и такого аргументированного отказа. Упрямство, как бы банально это не звучало, порой приносит результат.

На улице уже стемнело по-настоящему. Фонари горели тускло, масляные пятна желтого света расплывались на мокрой брусчатке. Я шел домой пешком — тратиться на извозчика непозволительная роскошь — и думал о том, что Ларионов был, пожалуй, единственным из всех сегодняшних собеседников, кто понял, о чем я говорю. И именно поэтому от его отказа было особенно скверно.

Пять больниц. Пять отказов, из которых три были просто захлопнутыми дверями.

Ну а чего ты, собственно, хотел, сказал я себе. Явился без диплома, без должности, без рекомендательного письма, с баночкой самодельной мази и историей про вылеченного купца. И рассчитывал — на что? Что старший врач императорской больницы бросит все дела, выслушает тебя с горящими глазами и немедленно прикажет готовить испытательную палату?

Домой я возвращался уже