Петербургский врач 2 - Михаил Воронцов

стоит во главе их боевой организации. Во главе. Он знает все. Каждое имя, каждую явку, каждый склад с динамитом. Ни один арест, ни десять арестов этого не заменят. Сколько бы мы ни хватали мелкую рыбу, пока хоть кто-то остается на свободе, группа возрождается. Как гидра. Отрубаешь голову — вырастает две. Единственный способ уничтожить их — уничтожить всех. Всю сеть. Целиком. А для этого нужен Филиппов. Там, где он сейчас. Пусть руководит ими. Пусть.

Тишина. За окном, где-то далеко, прогрохотал экипаж. Вошедший смотрел на сложенный лист бумаги у себя в руке.

— Вы хотите сказать, — проговорил он медленно, — что мы допустим покушение.

Хозяин кабинета не ответил сразу. Вернулся к окну, отодвинул край портьеры. За стеклом была чернота — ни огней, ни силуэтов, только отражение лампы в мокром стекле.

— Я хочу сказать, — произнес он, не оборачиваясь, — что у нас нет возможности предотвратить его, не подставив Филиппова. А подставлять его нельзя из-за одного покушения, каким бы… — он помедлил, подбирая слово, — каким бы значительным оно ни было.

Вошедший молчал. Он знал эту логику. Он сам ей следовал годами — холодная арифметика тайной войны, где одна жизнь взвешивается против десяти, десять против ста, а сто — против тысячи. Но одно дело — мелкий чиновник, городовой, жандармский ротмистр в провинции. И совсем другое — Великий князь. Родной дядя государя.

— К тому же, — хозяин кабинета отпустил портьеру и повернулся, — если это произойдет, нам будет проще. И эта причина даже важнее.

— Проще?

— Проще действовать. Сейчас мы связаны по рукам. Общество сочувствует этим… — он сделал неопределенный жест рукой, — борцам за свободу. Адвокаты строят на их защите карьеры. Газеты пишут о произволе полиции. Суды присяжных выносят оправдательные приговоры убийцам. Убийцам! Толпа рукоплещет. А мы должны оглядываться, выверять каждый шаг, бояться, что какой-нибудь либеральный журналист напишет фельетон.

Он замолчал на мгновение.

— Если же произойдет то, о чем мы с тобой говорим… это развяжет нам руки. По-настоящему. Общественное мнение качнется. Ненадолго, но этого может и хватит.

Он вернулся к креслу. Сел. Снова снял очки, и без них лицо его сделалось старше — усталое лицо человека, которому шестой десяток.

— Другого выхода я не вижу, — сказал он.

Вошедший сидел неподвижно. Лист бумаги с именами лежал у него на колене. Он посмотрел на него, потом убрал обратно во внутренний карман.

Тишина стояла долго. Минуту, может быть, две. Лампа на подоконнике тихо потрескивала. Где-то в глубине здания хлопнула дверь.

— Я пойду? — сказал он наконец.

Хозяин кабинета кивнул.

— Иди.

Он встал, застегнул шинель. Повернулся к двери.

— Документов по этому делу не надо. Ты понимаешь.

— Понимаю.

— Иди.

Он вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Шаги затихли в коридоре.

* * *

Если посмотреть на пожелтевшие фотографии или сохранившиеся кинопленки боксерских поединков начала прошлого века, бросится в глаза странная картина. Бойцы стоят в неестественных стойках, откинув корпус назад и выставив руки далеко вперед. Но главная разница с современным боксом кроется даже не в этом.

Бокс начала 20 века был совершенно другим видом спорта, где царила статика.

Главное отличие бойцов той эпохи — они совершенно не умели двигаться на ногах в современном понимании. Современный боксер постоянно «танцует», использует челнок, сайд-степы, закручивает противника, легко перенося вес с ноги на ногу.

Но тогда боец стоял на полной стопе, почти врастая в настил ринга. Перемещения представляли собой тяжелые, плоские шаги или шарканье.

Бойцы знали лишь две фазы: либо они находятся вне досягаемости друг друга, либо сближаются для грубого, статичного размена ударами и клинча.

Отсутствие работы ног и понимания дистанции делало невозможным выполнение целого арсенала современных приемов. Удары «на скачке» (вроде знаменитого «удара газели» или взрывного левого хука с подшагом) тогда просто отсутствовали.

Если бы современный обученный боец волею судеб оказался в прошлом, исход поединка решил бы когнитивный диссонанс противника.

Главным оружием нашего современника стало бы то, что в той эпохе казалось нарушением законов физики — удары с подскока.

Для бойца начала 20 века противник, находящийся в двух-трех шагах, абсолютно безопасен. В его картине мира, чтобы нанести удар, нужно подойти. Мозг в этот момент отключает режим непосредственной угрозы.

И вдруг современный боец взрывается. Сжимаясь, как пружина, он отталкивается и совершает резкий прыжок вперед, пролетая по воздуху и вкладывая всю энергию летящего тела в удар.

Для противника это стало бы настоящим шоком. Он бы просто не увидел удара, потому что его зрительный аппарат и рефлексы даже не пытались отследить угрозу с такой дистанции.

* * *

Глава 11

…Душу я, конечно, отвел. Стоило видеть лицо Извекова, когда я сорвал пуговицу с его пальто и вложил ему в ладонь. Глазки забегали, щеки затряслись, и вся эта гора мяса попятилась от меня, как от чумного. Приятное воспоминание. Греющее.

Но, боюсь, толку от него ровно столько же, как от горчичника на деревянную ногу.

Я сидел на кровати, крутил в пальцах незаряженный «Смит-Вессон» и думал. Пуговица пуговицей, а ситуация неизвестно улучшилась ли. Может, даже наоборот. Извеков и раньше меня ненавидел, но ненавидел привычно, как досадную мошку, которую прихлопнуть и забыть. Теперь он будет ненавидеть иначе. Теперь он боится. А напуганный человек с деньгами и связями зачастую опаснее просто злого.

А вообще кто его знает. Надо быть готовым ко всему.

Хватит миндальничать. Я слишком долго не обращал внимания, пытался как-то выкрутиться. Извеков — враг. Не бывший непорядочный работодатель, не неприятный знакомый. Враг. Человек, который натравил на меня бандитов с приказом переломать руки и ноги. Человек, который перекрыл мне путь в медицину по всему Петербургу. Человек, который не остановится.

Если не я его, то он меня.

Вопрос — как? Как «мне его»?

Убить? Я повертел револьвер, убрал его обратно под шкаф. Нет. Не потому, что жалко — жалости к Извекову у меня не осталось ни на грош. А потому что глупо.

Купить трехлинейку с оптическим прицелом и залечь на чердаке дома напротив его квартиры на Литейном? Я криво усмехнулся. Хорош профессор хирургии в роли снайпера на крыше. Нет, это все чушь.

Убийство — виселица или каторга навечно. И потом, я не убийца. Не хочу становиться убийцей. Не для того я выжил и получил второй шанс.