Петербургский врач 2 - Михаил Воронцов

— Мне надо ехать, — сказала Анна наконец. Голос был тихий. — Бабушка просыпается рано. Если увидит, что меня нет…

— Да.

Она не шевельнулась. Прошла минута, другая.

— Сейчас встану, — сказала она.

Я зажег керосинку. Анна села на кровати, завернувшись в одеяло, как в тогу, и некоторое время сидела так, глядя в одну точку. Потом решительно встала.

Я закрыл глаза и слушал, как она одевается. Снова шелест ткани, стук пуговиц, шорох чулок. Это заняло гораздо больше времени, чем раздевание.

Но скоро она уже застегивала пальто. Шляпка была чуть набок, и я молча поправил. Анна перехватила мою руку и прижала к своей щеке.

— Идем, — сказала она. — Проводи меня.

Я оделся и мы спустились по темной лестнице, стараясь не скрипеть ступенями. Парадная дверь была заперта на крючок. Я откинул его, и мы вышли на Суворовский.

Ночной воздух был сырой, пронизывающий. На углу у фонаря стоял извозчик — видимо, ждал загулявшего седока из трактира напротив. Я позвал его. Извозчик лениво тронул лошадь и подъехал.

— На Невский, — сказала Анна. — Дальше я сама.

Она повернулась ко мне, привстала на цыпочки и поцеловала. Быстро, крепко, по-детски ткнувшись губами в угол моего рта.

— Не знаю, что будет дальше, — сказала она.

Я помог ей подняться в пролетку. Извозчик взмахнул поводьями, лошадь тронулась. Я стоял на тротуаре и смотрел, как темная фигурка удаляется по пустому проспекту, пока пролетка не свернула и не исчезла.

Постоял еще минуту. Потом поднял воротник и пошел обратно в дом.

…Я проснулся от холода. Одеяло сбилось к ногам, печка давно остыла, и сырой осенний воздух забирался под рубашку.

Сел на кровати и некоторое время смотрел на вмятину на подушке рядом. Подушка еще хранила запах — тонкий, цветочный, совсем не вязавшийся с этой каморкой, с ее облупленными стенами и рассохшимся шкафом. Я провел ладонью по наволочке и убрал руку.

Хватит.

Она уехала. Скоро поезд унесет ее в Италию, и я, возможно, никогда больше ее не увижу. Можно, конечно, сидеть тут до вечера, глядя на подушку, а можно встать и заняться делом.

Мне надо быть сильным.

Я встал, умылся, растер лицо полотенцем, оделся и подошел к своим дыням.

Поверхности плодов были покрыты густым сине-зеленым пушком. Колония разрослась великолепно. Я поднес лупу. Мицелий плотный, структура правильная, без видимых посторонних включений.

Пора было снимать урожай. Соскрести плесень, отжать из нее сок, профильтровать и получить неочищенный пенициллин. Грубый экстракт, далекий от кристаллического порошка, но содержащий достаточно активного вещества, чтобы убить стафилококк в ране. Из этого экстракта можно приготовить мазь на вазелиновой или другой основе — примитивную, но рабочую.

Однако прежде чем начинать, я должен был решить проблему, которую откладывал уже несколько дней, а именно — хранение.

Пенициллин — капризная субстанция. При комнатной температуре он теряет активность за считанные дни. В моей каморке было градусов семнадцать как минимум. Слишком тепло. Мазь протухнет через несколько дней, превратится в бесполезную кашицу. Готовить каждый раз свежую порцию — расточительство. Дынь мало, плесень растет медленно, каждый грамм экстракта на вес золота. Значит, нужен холод. Стабильный, надежный, в пределах двух-четырех градусов по Цельсию.

Проще говоря, мне нужен холодильник.

Но электрических холодильников пока не существует. Компрессорные машины есть, но они размером с комнату и стоят как небольшой дом. Остается лед.

Петербург, при всей своей сырости и неуюте, имел одно неоспоримое преимущество: Нева. Зимой, когда река вставала, на лед выходили артели мужиков с длинными двуручными пилами. Они выпиливали огромные прозрачные блоки — «кабаны», как их называли, — и свозили на санях в подвалы доходных домов, ресторанов, больниц. Там, в кирпичных или бетонных ямах, засыпанные толстым слоем опилок, ледяные глыбы лежали до следующей зимы, теряя за месяц ничтожную долю массы. Жильцы покупали лед небольшими кусками у дворников или специальных разносчиков, которые таскали его по лестницам в мешковине.

Обычный домашний ледник представлял собой деревянный шкаф с отделением для льда сверху и полками для продуктов снизу. Холодный воздух опускался вниз, теплый поднимался — примитивная, но работающая конвекция. Проблема в том, что температура внутри такого шкафа держалась на уровне семи-десяти градусов. Для масла и мяса — сносно. Для пенициллина — слишком тепло.

Мне нужно было другое. Мне нужен был криостат.

Принцип прост, как мычание. Если смешать колотый лед с обычной поваренной солью в пропорции примерно три к одному, температура смеси падает далеко ниже нуля — до минус пятнадцати, а при удачном соотношении и до минус двадцати градусов. Эвтектическая смесь. Лед в присутствии соли начинает интенсивно таять, поглощая тепло из окружающей среды. Физика первого курса.

Стало быть, задача распадалась на три части. Первое — раздобыть лед. Второе — соорудить утепленный ящик, который будет держать холод. Третье — правильно разместить криостат внутри, чтобы получить нужные два-четыре градуса в зоне хранения, не заморозив при этом мазь. Замораживать пенициллин тоже нельзя — кристаллы льда разрушат структуру экстракта, и при оттаивании половина активности пропадет.

Я пошел вниз.

Графиня была на месте — стояла у плиты в своей столовой на первом этаже, помешивая что-то в чугунке. Пахло щами.

— Доброе утро.

— Доброе, — она окинула меня быстрым, оценивающим взглядом. — Бледные вы какие. Не заболели? Не спалось?

— Я здоров. Мне нужен лед. Большой кусок, фунтов на двадцать-тридцать. Где тут покупают?

— Лед? — она подняла брови. — Зачем? Еду-то вы дома не храните.

— Для опытов. Попробую лекарство получше сделать.

— Митрич привозит, — сказала она наконец. — Дворник с Кирочной. У него в подвале ледник хороший, он торгует круглый год. Два фунта — копейка. Только вам ведь не два фунта нужно?

— Нет, побольше.

— Скажите ему, что от меня. Он скинет. А тащить самому придется — Митрич доставкой не занимается.

— Спасибо. И еще — мне нужна соль. Крупная, самая дешевая. Фунтов десять.

— Соль? — она повернулась от плиты. — Десять фунтов?

— Тоже для опытов.

— Ну, соль у меня есть. Мешок в кладовой стоит. По две копейки за фунт отдам.

Я кивнул. Цена терпимая. Лед, допустим, обойдется в пятнадцать-двадцать копеек. Итого полтина. Из оставшихся денег это была капля, но каждая капля в моем положении имела значение.

— Аграфена Тихоновна, а войлок? Старый, любой. Не знаете, где раздобыть недорого?

— Войлок, — повторила она.