Соната Любви и города - Анна Игоревна Рудианова

Клава — красивая чёрноволосая женщина тридцати лет. Ни одной морщинки, идеальная кожа и жгучие карие глаза. Каждая её эмоция — пламя, танцующее на ветру. Неосторожное дуновение — и разгорится пожар. Она должна была родиться Любовью, а не я.

Она умеет любить по-настоящему, изумрудная аура её чувств видна невооружённым взглядом.

Такая шикарная леди, а терпит у себя под боком приживалу. Я его ни разу не видела — Клава боится, что он не устоит перед моими чарами, — но уже заранее презираю.

— Так, может, дело в нём, а не в тебе? — Жаль, что подруга отказывается от моей помощи.

— Нет, это только я виновата. Я сама таких мужчин выбираю. Тянет меня, наверное, к этим самым…

— Абьюзерам.

— Ага.

— К одному конкретному абьюзеру.

Мы смеёмся, потому что почти каждый раз, встречаясь, поднимаем эту тему. У неё — неудачная любовь. У меня — постоянная нелюбовь.

— А как у тебя с твоим? — хитро спрашивает Клава, успокоившись.

— Откуда знаешь?

— Ты вся светишься. Напиталась где-то силой?

— Ну, поцеловал меня почти. За руку подержал. — Я смущённо краснею, не вытянула я из жопа-соседа колдовство. Даже не знаю, какого цвета его эмоции. А ведь интересно, что он на самом деле ко мне чувствует. Банальную похоть? Почему-то хочется, чтобы его чувства были свежей зеленью.

Клава радостно улыбается и интересуется:

— Так и чего ж ты растерялась?

— Не знаю, неправильный он какой-то. Да к тому же…

— Гей?

— Да почему сразу гей? Видящий он! Врачом работает в больнице детской, куда Чижик с Пыжиком попали.

— А-а-а, ну, нормально, а то я испугалась, — выдыхает подруга, но тут же спохватывается: — Так нам с Видящими нельзя. Они силу Города сдерживают, ироды. Без них сущности в три раза бы сильнее были. Так нет, прячут, не дают раскрыться, сволочи…

— Не бузи. Вон чёрная уже совсем.

От Клавки распространяется тёмная дымка ненависти. Эта сила подкрадывается к гостям ресторана и заползает в них. Потихоньку отовсюду начинают раздаваться недовольные окрики. Аура ненависти в действии. Клава уже вошла в силу. Ещё немного, и она превзойдет свою мать.

Подруга вдруг наклоняется ко мне близко-близко и шепчет:

— А вдруг с ним, наоборот, лучше будет? Ну, трепыхаться, понимаешь? — Я киваю. — Видящие, они ж к нашей силе стойкие. От тебя же не отстанут. Так и будут под мужиков подкладывать, пока не родишь. А тут, может, и выйдет у вас чего? А нет, так хоть о совместной палате для сестры и племяшей договоришься…

Я с недоверием смотрю на Клаву. Она искренне хочет мне помочь.

Но спать с мужчиной ради места на больничной койке? Как-то это не по-человечески.

— Расслабиться тебе надо, — добавляет Клава, окликнув официанта и требуя счёт.

И я вспоминаю красивую накачанную задницу соседа. И ухоженные сильные руки.

А что, если она права? Если с ним у меня есть реальный шанс на нормальные здоровые отношения? Эта его устойчивость к моей силе пойдёт только во благо. Я наконец-то смогу не бояться прикосновений. И, может быть, даже испытаю наслаждение от близости с человеком.

Я сжимаю перчатку в кулаке, тонкая ткань кружева мнётся.

Что, если моя сила сможет сделать из жопы-соседа нормального человека? Я подчиню и обуздаю Толика? Он перестанет шляться по бабам и начнёт посвящать всю свою жизнь лечению детей.

Кругом для всех выгода.

Может быть, зря я его вчера бортанула?

Над этим стоит подумать.

12.Анатолий

12.Анатолий

Такой облом, как с Любушкой, я не переживал со времен… пубертата, наверное. Когда мне отказала молоденькая русичка. И, положив руку на сердце, могу честно заявить, что правильно отказала, я тогда прыщавый был. Зато в универе я закрыл этот гештальт: отлично оттянулся с преподшей по патанатомии.

Но на Любу я злился весь путь домой и дома тоже. А потом рухнул спать и, проснувшись, тоже злился. Но в воскресенье вроде меня попустило, и в понедельник я пришёл на работу в благостном настроении, здраво рассудив, что Любе захочется проведать племянников, а с моей помощью это будет сделать удобнее всего.

И я приготовился ждать. И дождался… Любовь… мать её, Николаевну!

Иду я по коридору, любезничаю с Машенькой. Ничего такого. Совет про халатик решил не озвучивать, а вот восхищенные взгляды и порхающие реснички медсестры как бальзам на мою израненную отказом душу. Я в долгу не остаюсь, улыбаюсь. И надо же такому случиться, что именно в этот момент из палаты выходит Люба и, врубив сверхзвуковую, чешет мимо меня. И ни один нерв не дёргается на её лице, ни грамма узнавания. Пролетает мимо, а я стою дурак дураком.

И такая злость меня взяла! Я для её племянников палату отдельную собирался выбить, Ксения Григорьевна нехотя, но всё же согласилась присмотреть за пацанами. А Люба мимо…

— Согласны, Анатолий Климович? — тоненький голосок медсестрички развеивает красную пелену злости, что стоит у меня перед глазами.

— Да, конечно.

Пофиг вообще, с чем я согласился, лишь бы отстала.

— Я спешу, Машенька, — похлопав её по руке, отчаливаю в сторону своего отделения.

Борис встречает меня в кабинете. Довольный, как сто слонов.

— Закодировался, что ли? — собственный яд начинает отравлять мой организм. Поэтому мне срочно надо его на кого-то слить.

— Лучше, — не реагирует на злую колкость коллега, — Любовь Николаевну встретил. Помог ей с палатой. — Он так плотоядно улыбается, что стрелка моего настроения замирает на отметке «Убивать».

Борис и не догадывается, что ходит по краю, поэтому продолжает рассказ. А я с удивлением понимаю, что, наверное, впервые в жизни ревную девушку, злюсь на её равнодушие и вообще…

Стряхнув напряжение с плеч, выдыхаю, разминаю шею. Борю не слушаю. Мне надо обо всём подумать.

— Вечером со мной?

Я прослушал, когда Боря переключился на другую тему.

— Не-не. К родителям. Семейный ужин.

— Ты же по средам ходишь? — Он шарит по полкам стола, хотя там даже пыли нет. Потому что Боря хоть и пьянь, но чистоплюй.

— Они на моря укатывают в среду. — Достаю из своего рюкзака медицинскую брошюру и кидаю на стол Борису. — Статья занимательная на двенадцатой странице. Прочитай. Есть мыслишки.