Севастополь - Павел Смолин

«Здравствуйте, Вася. Я помню, как вы мне санки чинили. Теперь я сам чиню. Если у вас там сломается что-нибудь, вы пришлите, я починю».

Не я те санки чинил, но малыш подрос и хочет отплатить добром за добро. Хорошее качество.

«Товарищ лейтенант Сидорин! Бейте врагов сильно! Только сами не умирайте, потому что нам воспитательница сказала, что вы после войны придёте и расскажете всё сами».

Дети.

«Я нарисовала вам солнце, потому что там, где война, наверное, мало солнца. Вы его посмотрите, и будет как будто у нас во дворе».

Спасибо. Греет твое солнышко.

«Когда вы вернётесь, мы устроим концерт. Я буду читать стихотворение, только не то, которое в прошлый раз забыла, а другое. Вы обязательно вернитесь, а то я зря выучу».

Я сморгнул выступившие слезы.

«Мы все вами гордимся. Даже Толька, который говорил, что летчики лучше пехоты, теперь говорит, что лейтенанты тоже ничего».

Поднял престиж родного рода войск в отдельно взятом детдоме.

«Я хотела послать вам конфету, но её нельзя, потому что она одна и растает. Я её съела за вас».

Спасибо, милая. Съешь еще — я буду рад.

«У нас была тревога, но не настоящая, учебная. Мы быстро выбежали. Я не плакала. Только Зинка плакала, она маленькая. Я ей сказала: „Не плачь, наш Вася нас от фашистов защищает, значит с нами ничего не будет“ и она перестала».

Не бойся, маленькая Зина — Вася хорошо защищает.

«Вася, я теперь хорошо ем кашу. Вы тоже ешьте всё, что дают, потому что худой боец хуже дерётся».

Кушай, малыш. И совет прямо в тему.

«Мы хотим, чтобы вы приехали живой. Анна Петровна сказала, что надо писать „живым“, но я уже написал „живой“, потому что вы живой».

Живой.

Я перечитал два раза. Странное это дело — читать про тепло, которое адресовано не тебе, а тому парню, чьё лицо ты теперь носишь. Но лицо ли определяет человека? Биография ли? Прости, Господи, но оригинальный Сидорин был обыкновенным раздолбаем. А теперь я — это он, и у меня получается лучше. Это — письмо мне. И вложенное в него тепло — тоже мое.

Я сел, достал карандаш, лист бумаги, и сразу стал писать ответ. Первый блок — такой же почти, «образцово-показательный» как и мое первое письмо. Написал, что жив-здоров, фашистов бью исправно, командую лучшим взводом. Написал, что обязательно вернусь живым. Про войну — почти ничего, потому что и так побаиваюсь, что пацаны на фронт из детдома сбегать начнут. Добавил, что когда они получат это письмо (а получат ли вообще?), в газете «Красная звезда» уже выйдет статья о нас. Второй блок — ответы на детские кусочки. Всем ответил, как мог. Запечатал.

Калюжный сидел рядом. Молчал и с ухмылкой косился на мои намокшие глаза. Тоже не от горя.

К нам подошёл Колька — уже отошёл от своего письма и теперь крутился рядом, не зная, куда деть распирающую его радость.

— Дядь Петь, — обратился он к Калюжному.

— М?

— Ты обещал крейсер показать, когда хорошее настроение будет. У тебя сейчас хорошее?

— Очень хорошее, — признался Калюжный.

Встал, отряхнул штаны.

— Васько, отпустишь нас в город?

— Да че «отпустишь», вместе пошли — все равно фашисты по щелям сидят.

Каждый день из разных мест немножко постреливаю, чтобы не расслаблялись. Продуктивность маленькая, типа по полфашиста в день где-то выходит, если первый большой успех не считать, но моральное давление и стойкий нордический характер подтачивает.

Я отпросил нас у Кравченко, ротный отпустил, и мы в кузове удачно подвернувшегося грузовичка с грузом доехали до Севастополя.

Город был побитым, но живым. Дома без окон, без углов, с обвалившимися фасадами, а между ними — люди, повозки, краснофлотцы, бабы с вёдрами, мальчишки. Севастополь не желал умирать, и упорно сопротивлялся ежедневным налетам и обстрелам. И давал сдачи — где-то впереди, ближе к бухтам, раскатисто и тяжело бухнуло.

— Слышь? — оживился Петро, задрав голову. — Слышишь, как бьёт?

— Слышу. Тяжёлая.

— Это батарея, — он зашагал быстрее. — Пошли, покажу. По дороге как раз.

На входе в порт пришлось предъявить документы и честно признаться, что мы пришли чисто поглазеть. Спасибо репутации — меня вся округа знает, поэтому часовой не послал нас подальше, а дал себе труд связаться с командиром, который нас пропустил с условием «не лезть под руки».

Батарея стояла в капонире на склоне, развёрнутая стволами к северу, откуда лез немец. Орудия были большие, снятые с кораблей.

— Сто тридцать миллиметров, — озвучил калибр Калюжный и с широкой улыбкой поприветствовал бывших коллег. — Здорова, флот!

— Здорово, коли не шутишь, — отозвался пожилой командир расчёта.

Глянув на нас, он задержался на мичмане взглядом и расплылся в улыбке:

— Петро, ты чтоли? Живой, чертяка!

— А куды я денусь, Степаныч?

Мужики обнялись, командир пожал мне руку, подмигнул Кольке и вернулся к работе.

— Наши это пушки, — объяснил нам с Колькой Калюжный. — Сняли с «Червоны», когда стало ясно, что ей уже не плавать. Поставили на берег. Девять стволов, четыре батареи по городу. Корабля нет, а пушки бьют. Понимаешь, Василий? Крейсера нет, а голос его — вот он, по немцу, каждый день. Степаныч на крейсере с двадцать восьмого года. И я на нем служил. Хороший был крейсер, — грустно улыбнулся и кивнул вперед, к бухте. — Пойдемте, посмотрим на то, что от него осталось.

Мы вышли к воде. Южная бухта открылась серая, тяжёлая, в радужных пятнах мазута. И там, у дальнего причала, лежала «Червона» — завалившись на борт, осев в воду по самую палубу, задрав в небо одну побитую, смятую трубу. Надстройка переломлена, всё рыжее от ржавчины и копоти. Над водой торчало то, что когда-то было крейсером, гордостью, первым большим кораблём, который страна построила сама, для себя. Теперь это была железная туша на грунте.

Калюжный стоял у самой воды и молчал. Долго молчал. Колька рядом притих, чувствуя, что сейчас не время для вопросов. Я тоже молчал. А чего тут скажешь.

— Сашке обещал сюда привести, — сказал наконец Петро. — На палубу. Где служил, показать. Не успел, — он повернулся к нам. — Может и хорошо, что не успел — какая тут палуба?

Я не знал, что ответить, но знал Колька:

— Все равно мощь, дядь Петь! Лежит, вроде мертвая, а пушки-то по фашистам работают! Не умер