Севастополь - Павел Смолин

* * *

Накат начался следующим утром. Как обычно — с далекого хлопка где-то за вражескими позициями и противного, нарастающего воя. Первый снаряд еще летел, а мы уже ползли по щели, занимая позиции.

Тревожная атмосфера не давала расслабляться, но накат в целом получился неожиданным — немцы сидели тихо неделями. Неожиданным, но логичным — когда линия фронта не двигается, начальству порой становится насрать на объективные причины — хотя бы изобразить активность нужно.

Арта работала по нашему отшибу методично, словно иллюстрируя этот их «орднунг». Земля вставала на дыбы. Я вжался в стенку окопа, открыв рот, чтоб не порвало перепонки, и считал. Считать — единственное, что можно делать под артналётом с пользой: засекаешь ритм, понимаешь, когда перенесут огонь, когда полезет пехота. Десять минут. Пятнадцать. Они не жалели снарядов — значит не совсем для галочки атака, всерьёз решили пощупать. Тоже логично — мы голодные, ослабшие, и, как могло прийти в какую-нибудь немецкую голову, теоретически расслабились за время затишья.

Все это верно, но нельзя упускать следствие всех этих факторов — мы очень злы на немцев, которые не дают нам нормально питаться.

— Держись, ребята! — орал рядом Владимир, перекрикивая грохот. — Перетерпеть, главное! Башку не высовывай!

Огонь оборвался разом — так же, как начался. Я приподнялся, посмотрел в бинокль.

— Иду-у-ут!!! — озвучил увиденное.

Параллельно, по всей позиции, то же самое кричали наблюдатели и командиры.

— По места-а-ам!!! — логично продолжил я. — Подпускаем! Не частить! Бить по команде!

Серые фигурки разворачивались в цепь и шли через нейтралку — пригибаясь, перебежками, грамотно — всех неграмотных на этом направлении мы уже положили. Я вскинул снайперку, поймал в перекрестье переднего — офицер, шёл чуть впереди, махал рукой. Выдохнул. Нажал. Фашист упал на землю. Пора!

— Ого-о-онь!!! — скомандовал я.

Линия ударила. Гонтаренко спокойно и расчетливо лупил из пулемета короткими. Винтовки защёлкали вразнобой. Цепь залегла, но не вся — немцы перебежками тянулись ближе, к мёртвой зоне перед окопами.

Я выцеливал командиров, пулеметчиков и просто тех, кто активнее других орал и махал руками. Выстрелил, передёрнул, поймал, выдохнул, выстрелил. Перезаряжая, быстро огляделся — справа нормально, Федька под присмотром Равиля вжался в камень и вполне уверенно стреляет. Слева…

— Ниже!!! — рявкнул я на Зыкова.

Он высунулся выше бруствера, почти по грудь, и не успел меня услышать — вражеский пулемёт прошёлся по брустверу длинной очередью снизу вверх, веером, как они любят. Зыкова дёрнуло, развернуло, и он повалился назад, в окоп, неловко, тяжело, как падает срубленное дерево.

Подумав о том, что Зыков даже повоевать толком не успел, я продолжил работать. Работали и остальные. Минут через десять атака захлебнулась — фашисты растеряли задор и начали уходить, оставив на «нейтралке» десятки серых, мертвых пятен.

Отстреляв вслед улепетывающим врагам еще обойму — два из пяти, и то хлеб — я поднялся и пошел к Зыкову. Он лежал на дне окопа, и Владимир уже сидел над ним на корточках. Очередь пришлась в грудь, превратив ее в поблескивающую на утреннем солнце, растекающуюся со струйками крови, массу.

— Говорили же голову не высовывать, — вздохнул Владимир и закрыл Зыкову глаза. — Чему вас в учебке вообще учат?

— Воевать учат, товарищ ефрейтор, — раздался из-за спины дрожащий мальчишеский голос.

Я обернулся и увидел Федьку. Каска и лицо в каменной пыли, глине и нагаре. Зрачки расширены, руки сжали винтовку так, что пальцы дрожат от напряжения. Нехорошо. Винтовка смотрит в стенку щели, и лучше ей так и оставаться.

— Товарищ командир, в учебке хорошо учат! — заявил он.

Губы пацана задрожали, в пыли под глазами начали появляться маленькие дорожки.

— Ск-кажит-те им, — запинаясь и стуча зубами, жалобно попросил он. — А то ч-че они, а-а-а⁈..

Вопрос превратился в плач. Бросив винтовку, Федька с воем закрыл лицо руками и рухнул на дно щели, сжавшись в дрожащий клубок.

— Ты чо, Федь⁈ — выбежал из-за поворота Колька. — Ты че ноешь? Ты же мужик! — опустившись на корточки, тряхнул за плечо.

Я сглотнул ком. Пацан. Отличник.

Нагнувшись, я за затрещавший ворот вздернул Федьку на ноги. Он от удивления прекратил реветь и хлопал на меня мокрыми, красными глазами. Хорошенько размахнувшись, хлопнул пацана по плечу. Так, чтобы надолго впечаталось.

— Хорошо воевал, боец! Вижу — и впрямь отличник! Да, мужики?

— А то!

— Воин!

— Мужик!

— На совесть учили!

Федька слушал, и в его взгляд возвращалась осмысленность.

— Боевое крещение прошел, боец! — пожалев левое плечо пацана, я хлопнул его по правому. — Фашистам просраться дал! Хвалю!

Втянув сопли, Федор вытянулся по струнке и козырнул:

— Служу Советскому Союзу!

* * *

Дописав рапорт о потерях — трое сегодня, считая Зыкова — я откинулся на скалу и вздохнул. Бухгалтерия войны.

— Коль! — позвал я.

Он выбежал из входа в штольню почти сразу.

— Че там молодой?

— Дрыхнет, товарищ лейтенант, — ухмыльнулся. — Ревел как девка.

— Ревел, — признал я. — Но работал хорошо, Коль. Это нам главное. Не обижай.

— Та нужен он мне, — отмахнулся Колька. — Товарищ лейтенант, разрешите закурить?

Его восемнадцать лет теперь настоящие, поэтому может решать сам. Я кивнул на ящик рядом, Колька радостно туда плюхнулся и достал самокрутку со спичками. Сунув самокрутку в угол рта, он размашисто, рисуясь, чиркнул. Спичка сломалась, Колькины уши покраснели. Он попытался снова — получилось. Поднеся огонь к самокрутке, попыхал, раскуривая и тут же закашлялся.

— Курилка картонная! — не выдержав, заржал я и отобрал самокрутку. — Дай сюда, и не кури больше — видишь, организм отторгает?

Колька насупился.

— Ты, Коль, — я затянулся за троих мужиков в рапорте, подавил позыв закашляться, выдохнул. — Мне здоровым нужен. Щас тихо и позиционно воюем, бегать не шибко надо, но однажды побегать точно придется.

— Сам-то куришь, — заметил Колька.

— Вспомни, в какие дни, — предложил я.

Пацан подумал и отвел взгляд.

— На-ка, — я протянул ему рапорт. — Отнеси к ротному. Тебе надо ему на глаза попадаться.

Стараясь не улыбаться, Колька поднялся, взял рапорт и козырнул:

— Так точно, товарищ лейтенант!

Глава 9

Весна пришла в Севастополь неожиданно быстро. Только что был дубак, а в апреле склоны вдруг зазеленели, по балкам зацвёл тёрн, запахло прогретой землёй и, если бы не воронки