Севастополь - Павел Смолин

— Кирдык, но хер знает, че умеет второй номер, — ответил я. — Сбежал. Мож сам теперь в снайперы переквалифицируется. Лучше не высовываться.

— Лучше, — признал Демин. — Жаль Цуркана. Хороший мужик был.

— Душевный, — вздохнул я. — Земля пухом.

— Царствие небесное, — перекрестился Демин.

Первым делом я направился в санитарную пещеру.

— Ну че? — спросил меня лежащий на койке у левой стены Журавлев.

На кровати чуть дальше — боец с ампутированной ногой из второго взвода. Зубкова с санитаром у противоположной стены перевязывает кого-то бессознательного.

— Доел, — улыбнулся я Журавлеву и протянул ему зольдбух снайпера.

— Ну-ка, ну-ка, — оживился он и пересел ближе к керосинке. — Курт. Фамилия длинная, хер прочитаешь.

Из книжки на пол выпала маленькая фотокарточка. Я наклонился, поднял. На ней — лыбящийся Курт в светлом пиджаке. Рядом — женщина-брюнетка, между ними — мальчик лет тринадцати. На груди — значок Гитлерюгенда. Имеет шансы попасть в ряды берлинского ополчения и стоять с фаустпатроном где-то в подворотне.

— Сашка, только с другой стороны, — показал я фотку Журавлеву.

— Неправильно, командир, — покачал головой Тимофей. — Сашка-то хороший, а этот — мелкий фашист.

Я не хотел спорить и вообще думать о сложных материях. Попрощавшись с Журавлевым, я пожелал ему побыстрее выздороветь и вернуться, угостил половинкой галеты и пошел докладывать ротному.

Кравченко был доволен и пообещал написать Прохорову «героическую» похоронку и запросом посмертной награды. Заслужил как ни крути. Что-то и нам с Журавлевым ротный обещал, но я из-за усталости не слушал. Попрощавшись, пошел к своим и нашел Калюжного.

— Пляши, Петь! — протянул ему тряпицу с оптикой.

— Та ты шо! — расплылся Калюжный, развернул. — От это да-а-а! — залюбовался бликами керосинки на прицеле.

— Цейсовский, как и хотели, — добавил я. — Теперь надо Кулибина искать, чтобы на «Токарев» твой приколхозил.

— Найдем! — пообещал Петро.

Я отдал ему сосиски с галетами, велел распределить на весь взвод и, жуя на ходу свою долю, пошел отсыпаться.

Глава 10

Я знал, что в начале лета немцы примутся за нас всерьез. Последние дни мая меня немного потряхивало, и я канализировал это в углубление щелей и долгие разговоры с ротным о том, что будет, когда по нам начнет отрабатывать реально крупный калибр. А что тут сделаешь? Разве что ценную матчасть в катакомбы отнести, но и это не панацея — когда прилетает серьезно, даже камень не выдерживает.

Началось на рассвете. Обычный обстрел можно переждать, он накатывает и спадает, в нем есть ритм и передышки. Этот не спадал. Он навис над нашими позициями сплошной стеной и не уходил — час, два, шесть. Земля не успевала осесть от одного разрыва, как её подбрасывал следующий. Воздух стал плотным, его можно было жевать — пыль, гарь, толовая вонь. Небо потемнело среди бела дня. Где-то там, за хребтом, работали их тяжёлые батареи, те самые, о которых я знал из книг другой жизни, — чудовищные осадные орудия, бившие снарядами размером с легковой автомобиль. Вжимаясь в камень, я не мог увидеть снарядов, но каждый из них чувствовал всем организмом.

Мы сидели в щелях и укрытиях и ничего не могли сделать. В этом был весь ужас — не в грохоте, не в смерти, а в полной невозможности ответить. На пехоту я могу навести винтовку. На самолёт — хоть погрозить кулаком. А на снаряд, который летит в тебя с десяти километров от пушки, которую ты в глаза не видел, ответить нечем. Только вжаться в землю и считать.

Я и считал — привычка, единственное полезное дело под обстрелом. Засекал, куда переносят огонь, где ложится гуще, где есть зазор. Понимал: главное у них — севернее, на Бельбек, туда лупят страшнее всего, там и будет главный удар, когда пойдёт пехота. Наш участок — не главный. Нам, можно сказать, повезло. Если слово «повезло» вообще применимо к тому, чтобы сидеть в трясущейся щели четвёртые сутки.

Людям было тяжело. Первые сутки бодрились, думали, что вот-вот обстрелы закончатся, и можно будет уже нормально всыпать немцам. На второй день к хроническому голоду добавился недосып и накопившийся страх — народ молчал, сжимал зубы, но держался. Команды уже почти не кричали — всё равно бесполезно. Подползёшь, ткнёшь в плечо, покажешь рукой: туда, сюда, патроны, вода, раненый. Люди понимали по губам, по глазам, по одному движению подбородка.

К исходу второй ночи многие тупо вырубились прямо на позициях, пока вокруг гремел и бушевал артиллерийский ад. Человек — он ко всему привыкает, в том числе и к такому.

Третьи сутки царила апатия — смертоносный ливень стал как будто нормальным состоянием мира: всегда был, есть и будет. Люди перестали прикидывать и спрашивать друг дружку, когда это закончится, зато научились по чистым физическим ощущениям определять калибр того, что прилетело. В двухстах метрах обвалилась стенка, и пара бойцов молча поползли ее чинить с серыми от пыли, усталости и перманентного страха лицами.

Тогда же у нас случилась пара ЧП — двое салаг из крайнего (или здесь уже «последнего» подходит?) пополнения не выдержали. Не вместе, их с полтысячи метров друг от дружки отделяло. Первый сломался в час дня — выпрямившись во весь рост, он с криком расстрелял обойму в сторону немцев, а потом верхнюю половину его тела отделил от нижней здоровенный осколок.

Второй сломался в пять часов вечера, и сломался хуже — нечленораздельно вереща, он попытался пострелять по своим. Хорошо, что не попал ни в кого, а мужики его быстро скрутили. Где-то в щели валяется сейчас крепко зафиксированный, потому что сдать его куда следует невозможно — мы прижаты так, что почти парализованы.

Вода во флягах кончилась быстро, а в новую успели попасть пыль и каменная крошка. Сходить по нужде нормально невозможно, поэтому позиции начали вонять. У бойцов, рядом с которыми легли разрывы, шла кровь носом. В голове у всех без исключения — сплошной гул. Многих рвет от нервов и бесконечной вибрации. Странно — вроде лежишь на твердом камне, а укачивает так, словно на плоту в шторм плаваешь.

Немцы били, били, били и били. Методично, хладнокровно, собираясь решить уже поставленную командованием задачу. Они не «обеспечивали наступление» или там «подавляли пехоту артиллерией», они планомерно перемалывали ландшафт так, чтобы уцелевшим